Canis aureus

— Помнишь, говорила, что была там история у Сережи грустная?

— Ты такого тумана напустила, что попробуй только забыть.

Она польщенно улыбнулась и заправила тяжелые мокрые волосы за бледное маленькое ушко. Ванька отстраненно отметил, что ей бы пошли какие-нибудь ослепительно-светлые цветы в тяжелых волосах.

— Так вот. Когда Сережа здесь только поселился, а было это десятка полтора лет назад, наверное, — я не слишком за такими вещами слежу, сам понимаешь, — он дерганый был и очень грустный. Ты представь — в городе расти оборотнем. У него отец таким же был, да только, Сережа рассказывал, сбежал его папашка первые же месяцы после его рождения. До пятнадцати Сережа нормально жил, а потом началось — и ломки в полнолуние, и страшно, и непонятно. Он там чуть с ума не сошел, когда первый раз перекинулся. Но как-то справился, даже выучился в институте и через какое-то время сюда приехал.

Ванька понял, что пытается представить Божецкого в его пятнадцать, и ничего хорошего у него не вырисовывалось.

— А потом здесь с другим познакомился. Нет, он человек был, — пояснила она, уловив вопросительный взгляд, — да может, в том-то и беда. Подружились, Сережа на него дышать боялся — сколько у него в свое время дружба разбилось, сам представь. Ходил такой влюбленный, что даже я молодость свою вспомнила, — она искусственно вздохнула.

Ваньке тревожно свело живот — ни к чему хорошему эта история явно не могла привести. И он всячески пытался убедить себя, что в нем не могла поднять голову ревность — это к Божецкому-то, за полторы декады до их знакомства, молодому и потерянному? От этой невольно и живо воображенной неприкаянности у Ваньки сжималось сердце, в чем он признавался себе с большой неохотой.

— Но тот — не хочу даже имени называть — начал что-то замечать, видимо. Ну то Сережа глубокой ночью возвращался, то ходил, будто ночь не спал, то шерсть откуда-то… В общем, Сережа решил, что раз они такие друзья, то он ему лучше сам все расскажет — а то же ведь и поговорить было не с кем, кроме меня.

— Дай угадаю, — пробормотал Ванька, — это оказалось плохим решением?

— Бинго, — плеснула хвостом по воде та. Ванька зажмурился, подставляя лицо прохладным брызгам.

— Тот сначала не поверил, потом шарахаться начал. Ну а потом… потом что-то он гадкое сделал, я даже не совсем верно знаю — Сережа почти ничего и не рассказал. В общем, набрал тот каких-то доказательств, и то ли шантажировать пытался, то ли еще и Сережиными чувствами воспользовался — их только слепой мог не заметить, честное слово, — не знаю, в общем. Но в каком-то проступке своем попытался его обвинить и подставить, и Сережа уже так был так сердит и обижен, и сердце ему разбили, что не удержался от превращения и чуть действительно на того человека не напал. А потом испугался ужасно, что он еще кому вред причинит, и с тех пор людей к себе сам не пускает.

Ванька невольно вспомнил, как тот велел ему камень носить, как спал у него под боком в шкуре, чтобы от чужих защитить, как осторожно держал себя во время превращений. И чем больше подбирал таких мелких фактов, тем сильнее изумлялся тому, что ему вообще открыли такой секрет — потому что в прошлый раз это чуть не сломало обе жизни.

— Ты, надеюсь, Сережи из-за этой ерунды бояться не станешь? — вдруг сердито спросила она и посмотрела так пронзительно, что Ванька поежился. — Это когда было-то, да и то — он же смог в тот раз остановиться, хотя было за что и глотку перегрызть. Так что смотри у меня, Сережу не обижай и убегать не смей.

Ванька отчаянно замотал головой.

Она смилостивилась и улыбнулась:

— Да не бойся ты. Я же вижу, ты сам о нем печешься так, что не мне советы раздавать.

Самое странное, что на душе у Ваньки от этого разговора стало спокойнее — но вместе с тем неуловимо тяжелее. Потому что ответственность за чужое сердце — она тяжелее, чем за свое.

… чсс — частота сердечных сокращений

Решив не откладывать разговора — даже не так, разговора — Ванька уже после обеда в тот же день стучался в дверь голубого домика. Стучался почти уверенно — потому что сейчас самой важной казалась не та неловкость, которая наверняка возникнет между ними, а что-то совсем другое; например то, что может случиться, если он разговора избежит. Ванька чувствовал, что он был не вправе отстраниться молча, пусть и не находил в себе сил — или все же смелости? — согласиться на предложение вот так с размаху. Порой, конечно, чертовски хотелось просто махнуть на всё рукой и закрыть глаза, кивнуть, и будь что будет; в конце концов, ему едва за двадцать, и это отличный возраст, чтобы поменьше думать головой и побольше — всеми остальными частями тела. Если ты пишешь магистерскую работу — это еще совсем не значит, что ты умный.