Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
147 мин, 40 сек 7094
Ванька послушно по инерции вышел следом за ней, и только через пару секунд всё же задал самый идиотский вопрос, на который был способен:
— Ты вообще откуда знаешь?
Ленка нетерпеливо дернула плечом:
— Знаю, значит знаю. Я потом как-нибудь объясню, — передразнила его она.
Плед Ленка одобрила, сухо кивнув.
Шакал дернулся, когда она опустилась на корточки перед ним, и резко вскинул голову, напряженно вздыбив загривок.
— Шшш, — пробормотала она, — всё я давно про вас знаю, тоже мне великий конспиратор. Мстислава вечно вам дифирамбы поет, — она осторожно подняла край пледа и сделала Ваньке знак, чтобы тот подсветил ей чем-нибудь. Шакал от её рук старался отодвинуться, но сил у него оставалось слишком мало, поэтому он вскоре сдался, продолжая напряженно следить за ней взглядом звериных глаз.
— Ууу, — пробормотала она, касаясь шкуры вокруг раны. — Ничего хорошего, конечно, знатно подрали. Надо его в дом перенести, там уже будем решать.
Ванька чувствовал одновременно и облегчение, и легкое чувство стыда из-за того, что у него так легко перехватили инициативу. И перед Божецким чувствовал себя виноватым. И еще, пожалуй, некоторую обиду — выходит, Ленка и про Сергея Владимировича, и про русалку знала, и молчала, а Ванька страдал, что и поговорить-то не с кем.
Хотя, конечно, он сам-то тоже молчал, так что глупо, наверное, было её в чем-то обвинять, но порой чувство обиды бывало до ужаса иррациональным.
Ленка деловито расстелила плед на траве и обернулась к Ваньке:
— Сейчас очень, очень осторожно его переложим, попробуем так донести. Носилок в лагере нет, сам понимаешь, так что это лучшее, что я могу предложить.
Дверь он отпирал, кажется, целую вечность.
Но в тепле домика, при свете ламп, стало хотя бы не так бесконечно тревожно — пусть и было теперь отчетливо видно, насколько серьезно Божецкого кто-то подрал.
Они бережно опустили раненого на пол комнаты вместе с пледом — Ванька порадовался, что последние дни стол был отодвинут в угол, чтобы им хватало места — и опустились на колени рядом.
Всё, что Ванька смог понять с первого же взгляда — что перекись, конечно, брать с собой было просто смешно. Тут вам не содранная об асфальт коленка.
Ленка принялась внимательно изучать рану, осторожно исследовала её края руками; Ванька, чтобы не лезть ей под руку, что-то успокоительно говорил над шакальим ухом, мягко трепал за ушами, надеясь хоть как-то показать, что о нем теперь позаботятся. В конце концов, не всё ему обо всех в заповеднике беспокоиться.
Ленка помолчала, потом грустно покачала головой:
— Воспаленная сильно. Тут, конечно, домашними методами не справишься, а парень, закончивший в свое время ветеринарное, как назло только через неделю должен приехать… — она хмуро потерла лоб, заправила выбившуюся светлую прядь за ухо. — Блин, — в итоге просто сказала она. — Надо как-то жар сбить и рану промыть… Но я боюсь человеческие жаропонижающие давать, если честно.
Ванька просто молча глядел на неё и, видимо, с такой надеждой в лице, что она отвела взгляд, понурив голову. Рассеянно погладила серо-рыжую шерсть.
Она молчала так пару минут, а потом — потом…
Она села поудобнее, сосредоточенно закрыла глаза, мягко опустила раскрытые ладони на тяжело вздымающийся шакалий бок, словно ловя руками отдающиеся эхом удары звериного сердца. Помолчала, и, разомкнув пересохшие губы, вдруг негромко что-то запела.
Голос сперва трепетал как пламя свечи под сквозняком, неуверенный, неожиданно хрипловатый и изумленный Ванька хотел было даже прервать её, спросить, что она делает, но замер: песня — даже, вернее, песнь — росла, крепла, ширилась, пробиралась под кожу, какая-то настолько бессловесная и древняя, как жар самого солнца, пожалуй, что Ванька понял: мешать нельзя. Она действительно что-то делала, что-то очень важное и сложное.
Она, не прерываясь, осторожно отняла одну ладонь и слепо нашарила ей Ванькину руку, ухватилась за неё, словно тонула, сжала так, что побелели костяшки.
Когда Лена закончила, они еще несколько минут сидели молча, в тишине, и шакал глядел на неё неотрывно; в больные глаза медленно возвращался живой блеск.
Она убрала руки, неуверенно пряча ладони, ссутулилась, уставшая, с заострившимися чертами лица. На Ваньку она подняла взгляд только пару секунд спустя, неуверенно, совсем не такая решительная и взрослая, какой казалась пару минут назад, отдавая распоряжения, — словно испугалась того, что только что сделала. Но потом нашла в себе силы улыбнуться.
— Не могла смотреть, какой ты убитый, — пробормотала она и неуверенно поднялась, словно песня вымотала её, вычерпала, как воду из старого, пересыхающего колодца. Она мимоходом ободряюще коснулась Ванькиного плеча. Пальцы у неё были такие горячие, что Ванька даже вздрогнул.
— Лен, — начал было он, но она помотала головой:
— Извини, я пойду, мне надо теперь отоспаться… Ты тут и сам справишься, — мягко улыбнулась она пересохшими бледными губами, — потом поговорим.
— Ты вообще откуда знаешь?
Ленка нетерпеливо дернула плечом:
— Знаю, значит знаю. Я потом как-нибудь объясню, — передразнила его она.
Плед Ленка одобрила, сухо кивнув.
Шакал дернулся, когда она опустилась на корточки перед ним, и резко вскинул голову, напряженно вздыбив загривок.
— Шшш, — пробормотала она, — всё я давно про вас знаю, тоже мне великий конспиратор. Мстислава вечно вам дифирамбы поет, — она осторожно подняла край пледа и сделала Ваньке знак, чтобы тот подсветил ей чем-нибудь. Шакал от её рук старался отодвинуться, но сил у него оставалось слишком мало, поэтому он вскоре сдался, продолжая напряженно следить за ней взглядом звериных глаз.
— Ууу, — пробормотала она, касаясь шкуры вокруг раны. — Ничего хорошего, конечно, знатно подрали. Надо его в дом перенести, там уже будем решать.
Ванька чувствовал одновременно и облегчение, и легкое чувство стыда из-за того, что у него так легко перехватили инициативу. И перед Божецким чувствовал себя виноватым. И еще, пожалуй, некоторую обиду — выходит, Ленка и про Сергея Владимировича, и про русалку знала, и молчала, а Ванька страдал, что и поговорить-то не с кем.
Хотя, конечно, он сам-то тоже молчал, так что глупо, наверное, было её в чем-то обвинять, но порой чувство обиды бывало до ужаса иррациональным.
Ленка деловито расстелила плед на траве и обернулась к Ваньке:
— Сейчас очень, очень осторожно его переложим, попробуем так донести. Носилок в лагере нет, сам понимаешь, так что это лучшее, что я могу предложить.
Дверь он отпирал, кажется, целую вечность.
Но в тепле домика, при свете ламп, стало хотя бы не так бесконечно тревожно — пусть и было теперь отчетливо видно, насколько серьезно Божецкого кто-то подрал.
Они бережно опустили раненого на пол комнаты вместе с пледом — Ванька порадовался, что последние дни стол был отодвинут в угол, чтобы им хватало места — и опустились на колени рядом.
Всё, что Ванька смог понять с первого же взгляда — что перекись, конечно, брать с собой было просто смешно. Тут вам не содранная об асфальт коленка.
Ленка принялась внимательно изучать рану, осторожно исследовала её края руками; Ванька, чтобы не лезть ей под руку, что-то успокоительно говорил над шакальим ухом, мягко трепал за ушами, надеясь хоть как-то показать, что о нем теперь позаботятся. В конце концов, не всё ему обо всех в заповеднике беспокоиться.
Ленка помолчала, потом грустно покачала головой:
— Воспаленная сильно. Тут, конечно, домашними методами не справишься, а парень, закончивший в свое время ветеринарное, как назло только через неделю должен приехать… — она хмуро потерла лоб, заправила выбившуюся светлую прядь за ухо. — Блин, — в итоге просто сказала она. — Надо как-то жар сбить и рану промыть… Но я боюсь человеческие жаропонижающие давать, если честно.
Ванька просто молча глядел на неё и, видимо, с такой надеждой в лице, что она отвела взгляд, понурив голову. Рассеянно погладила серо-рыжую шерсть.
Она молчала так пару минут, а потом — потом…
Она села поудобнее, сосредоточенно закрыла глаза, мягко опустила раскрытые ладони на тяжело вздымающийся шакалий бок, словно ловя руками отдающиеся эхом удары звериного сердца. Помолчала, и, разомкнув пересохшие губы, вдруг негромко что-то запела.
Голос сперва трепетал как пламя свечи под сквозняком, неуверенный, неожиданно хрипловатый и изумленный Ванька хотел было даже прервать её, спросить, что она делает, но замер: песня — даже, вернее, песнь — росла, крепла, ширилась, пробиралась под кожу, какая-то настолько бессловесная и древняя, как жар самого солнца, пожалуй, что Ванька понял: мешать нельзя. Она действительно что-то делала, что-то очень важное и сложное.
Она, не прерываясь, осторожно отняла одну ладонь и слепо нашарила ей Ванькину руку, ухватилась за неё, словно тонула, сжала так, что побелели костяшки.
Когда Лена закончила, они еще несколько минут сидели молча, в тишине, и шакал глядел на неё неотрывно; в больные глаза медленно возвращался живой блеск.
Она убрала руки, неуверенно пряча ладони, ссутулилась, уставшая, с заострившимися чертами лица. На Ваньку она подняла взгляд только пару секунд спустя, неуверенно, совсем не такая решительная и взрослая, какой казалась пару минут назад, отдавая распоряжения, — словно испугалась того, что только что сделала. Но потом нашла в себе силы улыбнуться.
— Не могла смотреть, какой ты убитый, — пробормотала она и неуверенно поднялась, словно песня вымотала её, вычерпала, как воду из старого, пересыхающего колодца. Она мимоходом ободряюще коснулась Ванькиного плеча. Пальцы у неё были такие горячие, что Ванька даже вздрогнул.
— Лен, — начал было он, но она помотала головой:
— Извини, я пойду, мне надо теперь отоспаться… Ты тут и сам справишься, — мягко улыбнулась она пересохшими бледными губами, — потом поговорим.
Страница 38 из 41
