Царица проклятых

— И никто не сможет меня остановить — ни мужчина, ни женщина. И впервые с тех пор, как мужчина поднял дубинку на своего брата, мы увидим мир, созданный женщиной, где женщина станет обучать мужчину. И только когда мужчина усвоит урок, ему будет дозволено править этим миром вместе с женщиной!

— Должен же быть какой-то другой способ! О боги, я существо не без изъянов, слабое, не лучше большинства мужчин, когда-либо живших на свете. Не мне защищать их жизни. Я и свою не имею права защищать. Но, Акаша, ради всего живого, умоляю тебя, остановись, прекрати это поголовное убийство…

— И ты говоришь мне об убийстве? Расскажи мне о ценности человеческой жизни, Лестат. Разве она не бесконечна? И скольких ты отправил в могилу? У всех нас руки в крови, в той крови, что течет в наших венах.

— Вот именно. И не все мы мудры и всезнающи. Я умоляю тебя, прекрати, подумай… Акаша, конечно же, Мариус.

— Мариус! — Она тихо засмеялась. — Чему научил тебя Мариус? Что он дал тебе? По-настоящему дал?

Я не отвечал. Не мог отвечать. Меня смущала ее красота. Округлость руки, крошечная ямочка на щеке.

— Милый мой, — сказала она, и ее лицо внезапно стало столь же мягким и нежным, как и голос. — Вызови в памяти свое видение Сада Зла, где единственные стойкие принципы — принципы эстетические: законы, которыми руководствуется эволюция большая и маленькая, изобилие красок и узоров и красота! Красота, куда ни посмотри. Вот она, природа, И там повсюду смерть.

Я же создам Эдем, тот Эдем, к которому стремится каждый, он будет лучше, чем природа! Это будет шаг вперед; возмездие за конечную оскорбительную и аморальную жестокость природы. Разве ты не понимаешь, что все люди лишь мечтают о мире? Но женщины могут осуществить эту мечту! Мое видение находит отклик в душе каждой женщины. Но оно не переживет огня мужского насилия! И этот огонь столь жарок, что его может не пережить сама земля.

— А вдруг ты чего-то не понимаешь, — пытался я подобрать слова. — Предположим, что двойственность мужского и женского начала — неотъемлемая часть человеческого вида. Предположим, что женщинам нужны мужчины; предположим, женщины восстанут против тебя и попытаются защитить мужчин… Мир больше, чем этот крошечный варварский островок. Не все женщины — ослепленные видениями крестьянки!

— Ты думаешь, женщинами нужны мужчины? — спросила она. Она подошла ближе, и свет почти неуловимо изменил ее лицо. — Ты это хочешь сказать? Если так, то мы пощадим немного больше мужчин, и будем содержать их, чтобы женщины могли смотреть на них, как смотрели на тебя, прикасаться к ним так, как прикасались к тебе. Мы будем содержать их там, где женщины смогут получить их, когда захотят, и уверяю тебя, что их не будут использовать так, как мужчины использовали женщин.

Я вздохнул. Спорить было бесполезно. Она была абсолютно права — и совершенно заблуждалась.

— Ты несправедлив к себе, — сказала она. — Мне известны все твои аргументы. Веками я размышляла над ними, как и над многими другими вопросами. Ты полагаешь, что я занимаюсь этим с ограниченностью человеческого существа. Это не так. Чтобы понять меня, ты должен мыслить категориями способностей, о которых ты раньше и помыслить не мог. Скорее ты постигнешь загадку распада атомов или черные дыры в космосе.

— Наверняка можно обойтись без смерти. Должен быть способ, который восторжествует над смертью.

— А вот это, прекрасный мой, действительно противоестественно. Даже я не могу навсегда отменить смерть. — Она замолчала: то ли внезапно отвлеклась, то ли ее глубоко расстроили произнесенные ею только что слова. — Отменить смерть, — прошептала она. — Казалось, в ее мысли вторглась какая-то личная печаль. — Отменить смерть… — повторила она. Она ускользала от меня. Она закрыла глаза и поднесла пальцы к вискам.

Она опять прислушивалась к голосам, впускала их в себя. Или просто не могла их остановить? Потом произнесла что-то на древнем языке, которого я не понял. Меня потрясла ее внезапная взволнованность и то, что голоса словно отрезали ее от меня. А чуть позже она обвела взглядом комнату, остановила его на мне, и глаза ее прояснились.

Я лишился дара речи, меня охватила грусть. Какими мелкими всегда были мои представления о власти! Расправиться с горсткой врагов, стать неким образом, замеченным и любимым смертными; найти свое место в драме, бесконечно более значительной, чем я сам, в драме, изучение которой заняло бы тысячу лет у одного отдельно взятого существа. А мы неожиданно оказались вне времени, вне справедливости, мы были в состоянии разрушить целые системы мировоззрений. Или это просто иллюзия? Сколько людей стремились к такой власти — в том или ином виде? — Они не были бессмертны, любовь моя. — Ее слова прозвучали почти как мольба.

— Но мы бессмертны по чистой случайности, — возразил я. — Мы не должны были появиться на свет.

— Не смей так говорить!