Царица проклятых

— А полет вместе с телом тебя не пугает? — спросила она, — Меня все пугает, и ты это знаешь. Где предел, и существует ли он? Я могу сидеть здесь и приносить смерть тем, кто находится за мили отсюда? — Нет. Ты обнаружишь пределы скорее, чем думаешь. Как и в любой другой тайне, на деле ничего таинственного в этом нет.

Я засмеялся. На долю секунды я опять услышал голоса, они захлестнули меня словно приливом, а потом превратились в членораздельный гул звуков, доносимых ветром из деревни. Они сожгли маленький музей, где хранились древнегреческие статуи, а также иконы и византийские полотна.

Искусство превратилось в дым. Жизнь превратилась в дым.

Я должен был ее увидеть. Но расположение зеркал не позволяло мне сделать это. Я поднялся на ноги.

Она стояла у туалетного столика. Она тоже сменила одежду и причесалась по-новому. Еще более прекрасная, чем раньше, неподвластная времени. Она держала в руке маленькое зеркальце и смотрелась в него, но, казалось, ничего не видела; она прислушивалась к голосам; я тоже их слышал.

Я похолодел: она опять походила на себя прежнюю, на ту, что застывшей статуей сидела на троне.

Потом она словно очнулась, еще раз посмотрелась в зеркало и, отложив его в сторону, перевела взгляд на меня.

Она распустила волосы, и теперь вместо кос на плечи падали густые черные волны, тяжелые, блестящие, как будто предназначенные для поцелуев. Платье было в прежнем стиле; видимо, женщины сшили его из темно-красного шелка, найденного ею здесь же. От этого на ее щеках появился слабый розоватый румянец, как и на груди, лишь наполовину прикрытой свободными складками, ниспадавшими с плеч, скрепленными наверху крошечными золотыми заколками.

Она надела современные ожерелья, но в таком количестве, что они казались совсем древними, — жемчуга, золотые цепи, опалы и даже рубины.

На фоне ее блестящей кожи все эти украшения выглядели несколько нереальными! Они прекрасно сочетались с тем сиянием, которое исходило от нее самой, и могли сравниться с блеском ее глаз, с глянцем ее губ.

Она великолепно смотрелась бы даже в самом роскошном дворце, который только способно создать воображение, в окружении одновременно чувственном и божественном. Я снова захотел ее крови, крови без запаха, крови, не связанной с убийством. Я хотел подойти к ней и прикоснуться к коже, совершенно непроницаемой на вид, но способной расступиться, как самая хрупкая корка.

— Все мужчины на острове мертвы, да? — спросил я, шокированный собственным предположением.

— Все, кроме десяти. На острове было семьсот человек. Из них выбрали семерых.

— А остальные трое? — Они для тебя.

Для меня? Жажда крови всколыхнулась, но уже несколько в иной форме — теперь я желал не только ее крови, но и крови людей — жаркой, бурлящей, ароматной, такой, что… Но физической потребности я не испытывал. Мое ощущение можно было назвать жаждой, но в действительности это было нечто худшее.

— Не хочешь? — С насмешливой улыбкой спросила она — Мой сопротивляющийся бог, который увиливает от своих обязанностей! Знаешь, все эти годы, когда я слушала тебя — задолго до того, как ты начал петь для меня песни, — мне нравилось, что ты выбираешь только сильных, молодых мужчин. Мне нравилось, что ты охотишься на воров и убийц; что ты стремишься поглотить заключенное в них зло. Куда делось твое мужество? Твоя импульсивность? Твоя готовность броситься очертя голову вперед? — Они порочны? — спросил я. — Те жертвы, что ждут меня?

Она на мгновение прищурилась.

— Что я вижу — трусость? Тебя страшит величие плана? Ибо убийство, безусловно, не имеет особого значения.

— О, как ты ошибаешься, — сказал я. — Убийство всегда имеет значение. Но… Да, меня приводит в ужас величие плана. Хаос, полная утрата равновесия в смертном мире — это имеет огромное значение. Но разве можно назвать это трусостью?

Как хладнокровно звучал мой голос. Как самоуверенно. Но она знала, что на самом деле все обстоит не так.

— Позволь освободить тебя от твоей обязанности противостоять мне, — сказала она. — Тебе меня не остановить. Я люблю тебя, как и говорила. Я люблю смотреть на тебя. Это переполняет меня счастьем. Но ты не сможешь на меня повлиять. Сама мысль о такой возможности абсурдна.

Мы молча смотрели друг на друга. Я пытался подобрать слова, чтобы мысленно описать ее красоту, сказать себе, как она похожа на старые египетские изображения принцесс с блестящими локонами, чьи имена затеряны в вечности. Я пытался понять, почему от одного взгляда на нее у меня болит сердце… И при этом мне не было дела до ее красоты — меня волновало только то, о чем мы говорили.

— Почему ты выбрала этот путь? — Ты и сам знаешь, — ответила она с терпеливой улыбкой. — Это самый лучший путь. Единственный. Это озарение после многовековых поисков решения.

— Но это неправда, я не могу поверить…