Царица проклятых

— Жертвы… — Я грезил наяву, обнимая ее.

— Но пока ты должен поспать. Ты еще молод и хрупок. Над тобой трудится моя кровь — изменяет тебя, совершенствует.

Да, уничтожает меня; разрушает мое сердце и мою волю. Я смутно сознавал, что двигаюсь, что ложусь на кровать. Я упал на шелковые подушки, шелковыми были и ее волосы, и ее пальцы, и ее губы. Кровавый поцелуй; оглушительная пульсация крови.

— Слушай море, — шептала она. — Слушай, как раскрываются цветы. Теперь ты сможешь делать это. Если постараешься, то услышишь, как двигаются крошечные морские существа. Ты услышишь песни дельфинов — знаешь, они ведь поют.

Я плыл, ощущая себя в безопасности, — могущественная… та, кого все боятся…

Забыть едкий запах горящих трупов… Слушать, как море бьется о пляж, как отрывается розовый лепесток и падает на пол… Весь мир катится в ад, я ничего не могу сделать, я лежу в ее объятиях и засыпаю…

— Разве так не было миллион раз, любовь моя? — прошептала она. — Разве ты не поворачивался спиной к страданиям и смерти, как миллионы смертных делают каждую ночь?

Темнота… Прекрасные видения — еще более красивый дворец… Жертвы… Слуги… Сказочный образ жизни паши, императора…

— Да, дорогой мой, все, что пожелаешь. Весь мир у твоих ног. Я выстрою для тебя множество дворцов — их руками; руками тех, кто боготворит тебя. Это ерунда. Это самое простое. Подумай об охоте, мой принц. Пока избиение не окончено, подумай о преследовании. Ибо они будут бежать от тебя, но ты их найдешь.

В меркнущем свете — прямо перед приходом снов — я видел все, о чем она говорила. Я видел, как перемещаюсь по воздуху, словно герои древности, над расстилающейся внизу страной, где мерцают огни лагерей.

Они будут двигаться, как стаи волков, не только в городах, но и в лесах, осмеливаясь показаться только днем, ибо только днем они будут в безопасности. Когда наступит ночь, появимся мы и выследим их по мыслям и крови, по произнесенным шепотом признаниям женщин, которые видели их и, возможно, давали им приют. Они выбегут на открытую местность, стреляя из бесполезного оружия. А мы сметем их, уничтожим одного за другим, нашу добычу, за исключением тех, кого возьмем живыми и чью кровь отберем медленно и беспощадно.

И эта война приведет к миру? Из этой мерзкой игры вырастет сад?

Я попытался открыть глаза. Она целовала мои веки.

Я находился во власти сна.

Голая равнина, расступающаяся земля. Что-то встает, отбрасывая со своего пути сухие комья земли. Это существо — я. Оно идет по равнине, над которой садится солнце. Небо еще совсем светлое. Я смотрю вниз, на грязную тряпку, прикрывающую мое тело, но это не я. Я — всего лишь Лестат. И мне страшно. Как жаль, что рядом нет Габриэль. И Луи. Может быть, Луи заставил бы ее понять. О да, только Луи — Луи, который всегда знал…

И начался знакомый сон: рыжеволосые женщины у алтаря, на котором лежит тело их матери; они готовятся съесть его; да, это их обязанность, священное право — поглотить мозг и сердце; только им не суждено это сделать, потому что случится нечто ужасное… Солдаты… Жаль, что я не знаю, что все это значит.

Кровь.

Я проснулся, как от толчка. Прошло несколько часов. В комнате стало прохладнее. Небо за открытым окном было ясным. Свет, наполнявший комнату, исходил от нее.

— Женщины ждут, и жертвы тоже, всем им страшно.

Жертвы… У меня кружилась голова. Жертвы, должно быть, полны ароматной крови. Мужчины, в любом случае обреченные на гибель. Молодые мужчины — и они в моем распоряжении.

— Ну так идем же, положи конец их страданиям.

Я нетвердо поднялся. Она накинула мне на плечи длинный плащ, менее изысканный, чем у нее, но теплый и мягкий на ощупь. Обеими руками она пригладила мои волосы.

— Мужское — женское. Неужели больше никогда ничего не было? — прошептал я. Я бы с удовольствием поспал еще. Но кровь…

Она протянула руку и провела пальцами по моей щеке.

— Что это — опять слезы?

Мы месте вышли из комнаты и оказались на длинной площадке с мраморными перилами, от которой начиналась лестница вниз, в огромный зал. Повсюду были расставлены канделябры, и их тусклый электрический свет создавал роскошный полумрак.

В самом центре собрались женщины — человек двести, если не больше. Они неподвижно стояли и смотрели на нас, молитвенно сложив руки.

Несмотря на молчание, в них было что-то от варваров, особенно на фоне европейской мебели, итальянского дерева с позолотой, и старого камина с мраморными завитками.

«История никому не нужна. Искусство никому не нужно» — внезапно вспомнились ее слова.

Головокружение. На стенах висели полотна восемнадцатого века, исполненные света, прозрачного воздуха, сверкающих облаков, толстощеких ангелов и сияюще-голубого неба.

Женщины не замечали этого богатства, которое никогда им не принадлежало и действительно ничего для них не значило.