С любовью посвящаю эту книгу Стэну Райсу, Кристоферу Райсу и Джону Престону, а также памяти моих любимых издателей Джона Доддса и Уильяма Уайтхеда...
Добавить в моё избранное
842 мин, 59 сек 3369
Весь двор был на грани бунта; мужчины дрались; женщины плакали, и некоторые даже покинули дворец, страшась того, что может произойти.
Две ночи и два дня напролет оставался царь с демоном; оставалась с ними и царица. И тогда рядом с домом собрались представители древних семейств, обычаем которых было поедать плоть. Царь и царица заблуждаются, пора позаботиться о будущем Кемета. С наступлением ночи, держа кинжалы наготове, они проникли в дом, дабы претворить в жизнь свое роковое намерение: они убьют царя и царицу, а если народ поднимает шум, то они скажут, что это деяние демона. И кто осмелится утверждать обратное? Разве демон не остановится после смерти царя и царицы, покаравших рыжеволосых ведьм?
Первой их заметила царица; когда она с тревожным криком поспешила навстречу заговорщикам, они вонзили кинжалы ей в грудь, и она замертво упала на пол. Царь бросился ей на помощь, но был сражен столь же безжалостно. Но демон не прекратил своих домогательств, и заговорщики в ужасе выбежали из дома.
Тем временем Хайман, всеми забытый, сидел в дальнем углу сада, ибо его охранники помчались в дом вслед за пожирателями плоти. Он ожидал смерти вместе с другими слугами царской семьи. Потом раздался жуткий вопль царицы — звук, подобного которому Хайману никогда не доводилось слышать. И когда этот звук достиг ушей пожирателей плоти, все они покинули место событий.
Только Хайман, верный управляющий царя и царицы, схватил факел и поспешил на помощь своим господам.
Никто не пытался его остановить — все в страхе попрятались. Хайман один вошел в дом.
Если бы не факел, в доме царила бы кромешная тьма. И вот что увидел Хайман:
Царица лежала на полу, извиваясь в агонии, из ран лилась кровь, ее обволокло огромное красноватое облако: она словно попала в водоворот, или же ветер поднимал в воздух мельчайшие капли крови. В центре этого вихря — или кровяного дождя, — закатив глаза, крутилась царица. Царь лежал на полу.
Инстинкт подсказывал Хайману, что нужно немедленно уходить. Убраться подальше отсюда, куда глаза глядят. В тот момент он был готов навсегда покинуть свою родную землю. Но перед ним лежала его царица — рот ее был искажен криком, спина выгнута, ногти скребли пол!
И тут заволакивающее ее кровавое облако, то разбухавшее, то сжимавшееся, уплотнилось и внезапно исчезло, словно просочилось в ее раны. Тело царицы замерло, потом она медленно села, уставившись прямо перед собой, издала громкий гортанный крик и затихла.
Она перевела взгляд на Хаймана, и в наступившей тишине раздавалось только потрескивание факела. Вдруг царица начала лихорадочно хватать ртом воздух, ее глаза расширились — казалось, она умирает… Но она не умерла. Прикрыв руками глаза от яркого света факела, словно ей было больно смотреть на него, она повернулась и увидела рядом с собой тело мужа.
В отчаянии она закричала — нет, такого не может быть! И в тот же момент Хайман заметил, что все ее раны затягиваются; глубокие порезы превращаются в едва различимые поверхностные шрамы.
«Ваше величество!» — воскликнул он, направляясь к ней. Она скорчилась на полу, плакала и разглядывала свои руки, которые только что были изранены кинжалами, и затянувшиеся раны на груди. Она жалобно хныкала при виде исцелившихся ран. Внезапно она впилась своими длинными ногтями в собственную кожу, хлынула кровь, но ранка мгновенно исчезла!
«Хайман, мой Хайман! — вскричала она, прикрывая глаза от слепящего пламени факела. — Что со мной стряслось! — Она кричала все громче и громче, а потом в отчаянии с плачем упала на тело царя: — Энкил, помоги мне! Энкил, не умирай!»
Потом она кричала что-то еще — то, что обычно кричат попавшие в беду люди. Но вдруг, когда она посмотрела на царя, в ней произошла некая отвратительная перемена: она набросилась на него, как голодный зверь, и длинным языком принялась слизывать кровь с его горла и груди.
Хайман никогда не видел такого зрелища. Она была подобна львице в пустыне, слизывающей кровь с только что убитой жертвы. Согнув спину и подтянув колени к груди, она подтащила к себе тело беспомощного царя и прокусила артерию на его шее.
Хайман уронил факел. На полпути к открытой двери он попятился. Но когда он уже готов был бежать что есть сил, раздался тихий голос обращавшегося к ней царя:
«Акаша. Моя царица»
Она выпрямилась, дрожа и плача, и осмотрела свою разгладившуюся плоть и его израненное тело.
«Хайман, — крикнула она. — Кинжал! Дай мне кинжал! Они забрали с собой свое оружие. Твой кинжал! Немедленно!»
Хайман торопливо подчинился, хотя был уверен, что станет сейчас свидетелем последней минуты жизни царя. Но его кинжалом царица разрезала себе запястья и пролила кровь на раны своего мужа… Раны исчезли! Вскрикнув от волнения, она размазала кровь по ранам на его лице.
Ран царя как не бывало — Хайман видел это своими глазами.
Две ночи и два дня напролет оставался царь с демоном; оставалась с ними и царица. И тогда рядом с домом собрались представители древних семейств, обычаем которых было поедать плоть. Царь и царица заблуждаются, пора позаботиться о будущем Кемета. С наступлением ночи, держа кинжалы наготове, они проникли в дом, дабы претворить в жизнь свое роковое намерение: они убьют царя и царицу, а если народ поднимает шум, то они скажут, что это деяние демона. И кто осмелится утверждать обратное? Разве демон не остановится после смерти царя и царицы, покаравших рыжеволосых ведьм?
Первой их заметила царица; когда она с тревожным криком поспешила навстречу заговорщикам, они вонзили кинжалы ей в грудь, и она замертво упала на пол. Царь бросился ей на помощь, но был сражен столь же безжалостно. Но демон не прекратил своих домогательств, и заговорщики в ужасе выбежали из дома.
Тем временем Хайман, всеми забытый, сидел в дальнем углу сада, ибо его охранники помчались в дом вслед за пожирателями плоти. Он ожидал смерти вместе с другими слугами царской семьи. Потом раздался жуткий вопль царицы — звук, подобного которому Хайману никогда не доводилось слышать. И когда этот звук достиг ушей пожирателей плоти, все они покинули место событий.
Только Хайман, верный управляющий царя и царицы, схватил факел и поспешил на помощь своим господам.
Никто не пытался его остановить — все в страхе попрятались. Хайман один вошел в дом.
Если бы не факел, в доме царила бы кромешная тьма. И вот что увидел Хайман:
Царица лежала на полу, извиваясь в агонии, из ран лилась кровь, ее обволокло огромное красноватое облако: она словно попала в водоворот, или же ветер поднимал в воздух мельчайшие капли крови. В центре этого вихря — или кровяного дождя, — закатив глаза, крутилась царица. Царь лежал на полу.
Инстинкт подсказывал Хайману, что нужно немедленно уходить. Убраться подальше отсюда, куда глаза глядят. В тот момент он был готов навсегда покинуть свою родную землю. Но перед ним лежала его царица — рот ее был искажен криком, спина выгнута, ногти скребли пол!
И тут заволакивающее ее кровавое облако, то разбухавшее, то сжимавшееся, уплотнилось и внезапно исчезло, словно просочилось в ее раны. Тело царицы замерло, потом она медленно села, уставившись прямо перед собой, издала громкий гортанный крик и затихла.
Она перевела взгляд на Хаймана, и в наступившей тишине раздавалось только потрескивание факела. Вдруг царица начала лихорадочно хватать ртом воздух, ее глаза расширились — казалось, она умирает… Но она не умерла. Прикрыв руками глаза от яркого света факела, словно ей было больно смотреть на него, она повернулась и увидела рядом с собой тело мужа.
В отчаянии она закричала — нет, такого не может быть! И в тот же момент Хайман заметил, что все ее раны затягиваются; глубокие порезы превращаются в едва различимые поверхностные шрамы.
«Ваше величество!» — воскликнул он, направляясь к ней. Она скорчилась на полу, плакала и разглядывала свои руки, которые только что были изранены кинжалами, и затянувшиеся раны на груди. Она жалобно хныкала при виде исцелившихся ран. Внезапно она впилась своими длинными ногтями в собственную кожу, хлынула кровь, но ранка мгновенно исчезла!
«Хайман, мой Хайман! — вскричала она, прикрывая глаза от слепящего пламени факела. — Что со мной стряслось! — Она кричала все громче и громче, а потом в отчаянии с плачем упала на тело царя: — Энкил, помоги мне! Энкил, не умирай!»
Потом она кричала что-то еще — то, что обычно кричат попавшие в беду люди. Но вдруг, когда она посмотрела на царя, в ней произошла некая отвратительная перемена: она набросилась на него, как голодный зверь, и длинным языком принялась слизывать кровь с его горла и груди.
Хайман никогда не видел такого зрелища. Она была подобна львице в пустыне, слизывающей кровь с только что убитой жертвы. Согнув спину и подтянув колени к груди, она подтащила к себе тело беспомощного царя и прокусила артерию на его шее.
Хайман уронил факел. На полпути к открытой двери он попятился. Но когда он уже готов был бежать что есть сил, раздался тихий голос обращавшегося к ней царя:
«Акаша. Моя царица»
Она выпрямилась, дрожа и плача, и осмотрела свою разгладившуюся плоть и его израненное тело.
«Хайман, — крикнула она. — Кинжал! Дай мне кинжал! Они забрали с собой свое оружие. Твой кинжал! Немедленно!»
Хайман торопливо подчинился, хотя был уверен, что станет сейчас свидетелем последней минуты жизни царя. Но его кинжалом царица разрезала себе запястья и пролила кровь на раны своего мужа… Раны исчезли! Вскрикнув от волнения, она размазала кровь по ранам на его лице.
Ран царя как не бывало — Хайман видел это своими глазами.
Страница 184 из 228
