Царица проклятых

Но в последующие годы я много раз навещала Мириам. Мириам родила четырех дочерей и двух сыновей, которые, в свою очередь, произвели на свет пятерых детей, доживших до зрелости, из них двое были женского пола, и от этих двух женщин родились восемь детей. Этим детям матери передавали семейные легенды, они также узнали «Легенду о близнецах» — легенду о сестрах, которые когда-то разговаривали с духами, вызывали дождь и подверглись преследованиям жестоких царя и царицы.

Двести лет спустя я впервые записала все имена своей семьи, ибо к этому времени их набралось уже на целую деревню, и мои записи заняли целых четыре глиняных таблички. Потом я принялась заполнять табличку за табличкой историями начала, историями женщин со Времени до прихода луны.

Несмотря на то, что я иногда посвящала странствиям в поисках Мекаре целое столетие и охотилась тогда на малоосвоенных побережьях Северной Европы, я всегда возвращалась к своей семье, к своему тайному укрытию в горах, к своему дому в Иерихоне и опять записывала историю развития семьи — какие и у кого родились дочери и имена появившихся у них дочерей. Я записывала информацию и о сыновьях — об их достижениях, личностных качествах и иногда героизме. Но об их отпрысках — нет. Не было никакой возможности установить, действительно ли дети этих мужчин были моей крови и крови моего народа. Таким образом, родословная всегда велась по женской линии.

Но никогда, никогда за все это время не открывала я своей семье тайну злой магии, изменившей меня. Я твердо решила, что это зло никогда не коснется семьи, таким образом, если я и использовала мои постоянно возрастающие сверхъестественные способности, то лишь тайно и так, чтобы этому всегда находилось естественное объяснение.

К третьему поколению я превратилась просто в родственницу, вернувшуюся домой после многих лет, проведенных в чужой стране. Если я и вмешивалась в жизнь моих дочерей, чтобы помочь им деньгами или советом, то делала это как человек, не более того.

Тысячелетиями я анонимно следила за семьей и лишь изредка играла роль долго пропадавшей где-то родственницы, чтобы прийти в ту или другую деревню или на семейное сборище и подержать на руках детишек.

Но в ранние века христианской эры мое воображение посетила новая концепция. И я создала миф о ветви семьи, хранящей ее историю, — ибо теперь у меня в изобилии накопились таблички, свитки и даже переплетенные книги. И в каждом поколении этой вымышленной ветви была вымышленная женщина, к которой переходила функция хранительницы семейной летописи. Эту почетную обязанность должна была исполнять женщина по имени Маарет, и, когда того требовало время, старая Маарет умирала, а новая наследовала ее обязанности.

Таким образом, я всегда находилась в семье, родственники знали и любили меня. Я стала писать письма, превратилась в благодетельницу, в объединяющее звено, в таинственную, но пользующуюся доверием гостью, которая приходила, чтобы положить конец ссорам и исправить несправедливость. Пусть меня снедали тысячи страстей, пусть я веками жила в разных странах, изучая новые языки и обычаи, восхищаясь бесконечной красой мира и силой человеческого воображения, я всегда возвращалась к семье — к семье, которая знала меня и многого от меня ждала.

С течением веков и тысячелетий я в отличие от многих из вас ни разу не уходила под землю. Я никогда не сталкивалась с безумием и с потерей памяти, что нередко встречалось среди старейших, которые часто, подобно Матери и Отцу, превращались в погребенные под землей статуи. С самых ранних времен не было ни ночи, чтобы я открыла глаза, не зная своего имени, чтобы я глянула на окружающий мир непонимающими глазами, чтобы я не ухватилась за нить собственной жизни.

Но дело не в том, что мне никогда не угрожало безумие. Не в том, что меня никогда не одолевала усталость. Не в том, что скорбь не придавала мне горечи, что меня не сбивали с толку тайны или что я не знала боли.

Дело в том, что я должна была охранять семейную летопись, заботиться о собственных потомках и вести их по жизни. Таким образом, даже в самые мрачные времена, когда человеческая жизнь казалась мне чудовищной и невыносимой, а перемены в мире — недоступными моему пониманию, я обращалась к семье как к источнику, из которого ключом бьет воля к жизни.

И семья помогала мне понять смысл и значение ценностей и страстей каждой новой эпохи, семья вела меня в чужие земли, куда я, возможно, никогда не осмелилась бы отправиться в одиночку, семья посвящала меня в сферы искусства, которые иначе могли бы испугать меня, семья вела меня вперед сквозь время и пространство. Мой учитель, моя книга жизни — семья была для меня всем.

Маарет замолчала.

Казалось, что она хочет добавить что-то еще. Но она поднялась из-за стола. Она обвела взглядом всех присутствующих, потом посмотрела на Джесс.

— Теперь пойдемте со мной. Я хочу показать вам, во что превратилась моя семья.