Царица проклятых

Я бесшумно снял доску, но оставался внутренний замок. Получится ли у меня использовать новую силу? Смогу я заставить его открыться? Почему мне так больно думать об этом — о ней, о том, что в тот последний трепетный момент я мог бы ей помочь, мог бы свести.

вместе голову и тело, пусть даже она собиралась убить меня, пусть даже не произнесла моего имени.

Я посмотрел на замок: «Повернись, откройся» И сквозь слезы я увидел, как дрогнула щеколда, услышал, как скрипнул металл. Легкий спазм в мозгу, старая дверь выскочила из покоробившейся рамы, петли застонали, как будто ее распахнул сквозняк.

Он стоял в холле и заглядывал в комнату Клодии.

Пиджак стал покороче и не такой широкий, как старинные сюртуки, но он был так похож на себя из прежних времен, что боль стала невыносимой. Я не мог пошевелиться. Он выглядел словно призрак, густые черные волосы растрепаны, как в былые дни, в зеленых глазах — меланхоличное удивление, руки болтаются по бокам.

Естественно, он не стремился специально вписываться в старый контекст. Но призраком в этой квартире, где Джесс так перепугалась, был он сам, здесь Джесс уловила леденящие душу отголоски прежней атмосферы, которой мне никогда не забыть.

Шестьдесят лет провело здесь семейство нечестивцев. Шестьдесят лет — Луи, Клодия, Лестат.

Смогу ли я услышать клавикорды, если постараюсь? Клодия, играющая своего Гайдна, поющие птицы — их всегда будоражил этот звук, вся эта музыка, вибрирующая в хрустальных украшениях, свисающих с расписных стеклянных абажуров масляных ламп, и в трубах, даже в тех, что проходили рядом с задней дверью, перед изогнутой железной лестницей.

Клодия. Лицо, созданное для медальона или для овальной миниатюры на фарфоре, который нужно хранить в ящике вместе с локоном. Но как бы ей был ненавистен этот образ!

Клодия, вонзившая нож мне в сердце; она поворачивала его и смотрела, как по моей рубашке льется кровь.

«Я положу тебя в гроб, отец. Но ты уже никогда не встанешь»

«Тебя я убью первым, мой принц»

Я увидел маленького смертного ребенка, лежащего среди грязных одеял, ощутил запах болезни. Я увидел черноглазую царицу, застывшую на троне. Я поцеловал их обеих, Спящих красавиц!

«Клодия, Клодия, очнись, Клодия… Вот так, дорогая, ты должна выпить это, чтобы поправиться»

«Акаша!»

Кто-то тряс меня.

— Лестат!

Я смутился.

— А, Луи, прости меня. — Темный заброшенный холл. Я содрогнулся. — Я пришел, потому что волновался… за тебя.

— Не стоит, — деликатно ответил он. — Мне просто было необходимо совершить это небольшое паломничество.

Я дотронулся пальцами до его лица — теплое от крови жертвы.

— Ее здесь нет, Луи, — сказал я. — У Джесс просто разыгралось воображение.

— Да, видимо, так, — ответил он.

— Мы живем вечно, но они не возвращаются. Он долго вглядывался в меня, потом кивнул.

— Пойдем отсюда.

Мы вместе вышли в длинный холл, нет, мне здесь не нравилось, мне не хотелось здесь задерживаться. Здесь водились привидения, но настоящие привидения имеют весьма мало общего с призраками, они имеют отношение к жестокой памяти — вот там была моя комната, моя комната…

Он сражался с задней дверью, пытаясь заставить старую побитую ветрами дверную раму вести себя прилично. Я жестом попросил его выйти на крыльцо и хорошенько стукнул по ней. Крепко застряла.

Как грустно видеть заросший двор, фонтан в руинах, рассыпающуюся кирпичную кухню…

— Если хочешь, я все починю, — сказал я. — Сделаю здесь все, как раньше.

— Теперь это не важно, — ответил он. — Пойдем со мной, погуляем немного?

Вместе мы спустились по крытой дорожке, в узкой канаве текла, вода. Я оглянулся назад. Увидел ее в белом платье с голубым поясом. Но она на меня не смотрела. Я мертв, думала она, завернут в простыню, и Луи закинул тюк в карету, она увозила мои останки подальше, чтобы захоронить, и в то же время она стояла там… и наши глаза встретились.

Я почувствовал, что он тянет меня за собой.

— Не стоит здесь задерживаться, — сказал он.

Я смотрел, как он закрывает ворота, а потом медленно обводит взглядом балкон и мансардные окна наверху. Он наконец-то прощался? Может быть, и нет.

Вместе мы дошли до Рю-Сент-Анн, в противоположном от реки направлении, не говорили, просто гуляли, как столько раз гуляли прежде. Холод слегка обжигал его, обжигал ему руки. Ему не нравилась современная мода засовывать руки в карманы. Он считал, что это неизящно.

Дождь перестал и превратился в туман.

Наконец он сказал: — Ты привел меня едва ли не в ужас: когда я увидел тебя в холле, то поначалу решил, будто ты ненастоящий, а ты не ответил, когда я окликнул тебя по имени.

— А теперь куда мы идем? — спросил я, застегивая свою хлопчатобумажную куртку. Я больше не страдал от холода, но приятно было находиться в тепле.

— Еще в одно последнее место, а потом — куда пожелаешь. Вероятно, назад, в дом общины. У нас не так много времени. Или же оставь меня, я поброжу и вернусь через пару дней.

— А мы не можем побродить вместе? — Можем, — с энтузиазмом ответил он.