Cavernum Cor

На усеченных конусах, то ступенчатых, то желобчатых, громоздились высокие цилиндрические столбы, которые переходили в арки, а арки в свою очередь, искривляя угол зрения, представали обратными пирамидами с отсеченной макушкой, раздутые, криволинейные опоры, диковинные пучки обломанных колонн, многогранные архитектурные комбинации, самые дикие и несообразные поражали воображение и постоянно обманывали органы чувств, заставляя чувствовать себя пленником хитроумной галлюцинации. Похожая на лабиринт постройка поражала сложностью и причудливостью — в частности, сменой уровней пола, от чего я оказывался то ниже, то выше, при этом не меняя своего положения относительно реактора, как мне казалось. Добравшись до первых рядов камер, я насторожился — некоторые были разбиты и хранили в себе иссушенные останки древних космонавтов, на первый взгляд ничем не отличающихся от людей, по крайней мере в том, что касалось анатомии и физиологии; другие камеры при этом прилежно работали, сохраняя мирный сон своих обитателей, что удивляло не меньше, чем третий выделенный мною вид камер — те, на стеклах которых с внутренней стороны оказались глубокие борозды, а пришельцы, которые действительно выглядели как люди, разве что с белыми радужками вокруг зрачков (Чудь белоглазая — вновь вспомнил я), застыли навсегда в позах, полных отчаяния, безумия и всепоглощающего кошмара. Что снилось им в течении этих тысяч лет? Что их так напугало? — погрузившись в фантазии относительно этих вопросов я не сразу заметил изменения в окружающей обстановке, а когда осознал, остановился как вкопанный. Это были звуки хорошо знакомые и привычные, но в затерянном мире смерти настолько неуместные, что пугали больше, чем какие-нибудь дикие, адские крики — ведь они полностью переворачивали все мое представление о гармонии, о месте, в котором я оказался, с которым сочетались бы безумные завывания, песнопения культистов-манси, давящая на мозг тишина. Но тем не менее я отчетливо слышал жужжание трансформатора. Гудение проводов, к которому любой городской житель привыкает с детства и сразу же старается услышать, оказавшись на природе. Самое банальное, что я мог себе представить, если бы вознамерился задаться такой целью — и это оглушало и пугало до всасывающей космической бездны под ложечкой. Поискав вокруг, я не обнаружил ни одного кабеля, вообще ничего, что могло бы служить передатчиком энергии от реактора к камерам, хотя ток чувствовался в воздухе, как бывает после грозы — будто энергию передавали по воздуху, как в своих экспериментах безумный Тесла, возможный виновник тунгусской трагедии. Эти факты сами собой связывались в моей голове с Уралом, белоглазым подгорным народом, Хохочущими Безднами, тайной гибели группы Дятлова и увязывались в нелогичную, бессвязную, но казавшуюся неоспоримой логическую цепь событий из древности до наших дней связавших воедино столько легенд и преданий. Мне казалось, что я в эпицентре Тайны, именно с большой буквы и накатившая на меня эйфория едва не свела меня с ума. Лишь добравшись до реактора, я протрезвел. Хотя тут-то шансы моего рассудка на безвозвратное падение в бездну повысились до отказа.

Мертвенно-синее свечение реактора издавала непонятная вязкая субстанция, похожая на слизь, которую так любил описывать в своих произведениях Лавкрафт, а в этой слизи ползали мерзкие личинки неведомых мне гигантских насекомых. Я говорю насекомые лишь потому, что ненавижу этих тварей и считаю их наиболее омерзительными из созданий Божьих, но то, что на самом деле клубилось в синей светящейся пучине, было омерзительнее на порядки, насколько взрослый человек знает о мире больше, чем сперматозоид, так и не добравшийся до заветной цели. Сочетающие в себе все отталкивающие черты, от мерзких щупалец до кластерных отверстий, эти насекомые внушали первобытнейший страх, вызывали гипнотический паралич, которому было невозможно противиться, даже взгляд оторвать было слишком сложно, я не говорю о том, чтобы сделать что-либо полезное, а именно убраться оттуда со всех ног. Если бы не внезапные крики и возня, я бы наверное так и остался там стоять, с тем самым выражением лица, которое не так давно меня удивило у космонавтов, но те, хотя бы пытались выбраться из своих камер, прежде чем умереть. Я же засох бы на месте. Но прозвучал крик, и голос был знакомый — рефлекторно повернув голову, я смог оторваться от манящего сияния омерзительных тварей, и увидел вещь не менее страшную — процессию манси, которые вели Микая и Алекса по одному из коридоров лабиринта, в некотором отдалении от меня. Пошевелиться я все еще не мог, находясь под воздействием некого магического оцепенения, иначе я никак не могу объяснить, почему я не бросился спасать своих товарищей, поскольку трусом я никогда не был, а манси были всего лишь людьми. Но оцепенев, не в силах ни пошевелиться, ни закричать, чувствую себя мухой в капле янтаря, и старательно пытаясь отогнать от себя эту ассоциацию, назойливо навеваемую близостью слизистого купола, я вынужден был стать свидетелем глубочайшей драмы, которую я не мог вообразить даже в самых ужасных из своих кошмаров.