Cavernum Cor

Мертвенно-синее свечение реактора издавала непонятная вязкая субстанция, похожая на слизь, которую так любил описывать в своих произведениях Лавкрафт, а в этой слизи ползали мерзкие личинки неведомых мне гигантских насекомых. Я говорю насекомые лишь потому, что ненавижу этих тварей и считаю их наиболее омерзительными из созданий Божьих, но то, что на самом деле клубилось в синей светящейся пучине, было омерзительнее на порядки, насколько взрослый человек знает о мире больше, чем сперматозоид, так и не добравшийся до заветной цели. Сочетающие в себе все отталкивающие черты, от мерзких щупалец до кластерных отверстий, эти насекомые внушали первобытнейший страх, вызывали гипнотический паралич, которому было невозможно противиться, даже взгляд оторвать было слишком сложно, я не говорю о том, чтобы сделать что-либо полезное, а именно убраться оттуда со всех ног. Если бы не внезапные крики и возня, я бы наверное так и остался там стоять, с тем самым выражением лица, которое не так давно меня удивило у космонавтов, но те, хотя бы пытались выбраться из своих камер, прежде чем умереть. Я же засох бы на месте. Но прозвучал крик, и голос был знакомый — рефлекторно повернув голову, я смог оторваться от манящего сияния омерзительных тварей, и увидел вещь не менее страшную — процессию манси, которые вели Микая и Алекса по одному из коридоров лабиринта, в некотором отдалении от меня. Пошевелиться я все еще не мог, находясь под воздействием некого магического оцепенения, иначе я никак не могу объяснить, почему я не бросился спасать своих товарищей, поскольку трусом я никогда не был, а манси были всего лишь людьми. Но оцепенев, не в силах ни пошевелиться, ни закричать, чувствую себя мухой в капле янтаря, и старательно пытаясь отогнать от себя эту ассоциацию, назойливо навеваемую близостью слизистого купола, я вынужден был стать свидетелем глубочайшей драмы, которую я не мог вообразить даже в самых ужасных из своих кошмаров. Процессия вышла на площадку неправильной четырехугольной формы, огромную, больше стадионов и аэродромов, которые я когда-либо видел, заполненную шевелящимися еле живыми телами, телами мертвыми, относительно свежими, телами давно обратившимися в скелеты и прах, телами, телами, телами, которые шевелились, переплетались между собой в безумном каком-то движении, кусаясь, совокупляясь, пожирая друг друга, облизывая, глотая, чавкая, трогая, щупая, словно первичный белый студень, легендарная библейская глина, из которой создали Адама, пластилин, который пожирал сам себя. В нем не было главного — ни намека на сознание и высшие когнитивные функции, и вскоре я узнал, почему. Манси, возглавлявший процессию, остановился, воздев руки к «небу» и запел что-то гортанно, на страшном наречии Древних, отчего насекомые начали проявлять определенную заинтересованность — выбираться за пределы своей жижи, расправляя страшные жилистые крылья, и вместе с ними прозрачные стрекозиные подкрылки, выпускать щупальца, когти, из кластеров их тел сочилась вязкая светящаяся жидкость. Меня бы стошнило, если бы организм слушался бы меня хоть на йоту. Но он не слушался, а я смотрел. И слушал.