Чарльз Мэнсон: подлинная история жизни, рассказанная им самим

На следующее утро парень подбросил меня до Лос-Анджелеса и высадил перед зданием, где работал мой контролер. Я зашел в кафе и выпил чашку кофе, раздумывая, что же мне делать дальше. У меня возникло неожиданное желание поехать в Голливуд и попробовать найти там кого-нибудь из тусовки, знакомой мне в конце пятидесятых. Но при мысли об этих людях меня кольнула обида: я вспомнил, что они не откликнулись, когда восемь лет назад мне понадобились деньги для поручителя. Ну уж нет! Никто из них мне был больше не нужен. Вместо того чтобы рвануть в Голливуд, я пошарил в карманах и вытащил телефонные номера освободившихся раньше приятелей, просивших позвонить. Один из номеров был в Сан-Франциско и принадлежал парню, с которым у меня были довольно хорошие отношения в тюрьме, так что сначала я позвонил по этому номеру. «Конечно, подъезжай, я тебе что-нибудь подыщу», — пообещал мне друг. Тогда я пошел к контролеру и сказал ему, что в районе Залива у меня есть родственник, который согласился помочь мне найти работу и пожить у него, пока я не встану на ноги. Я спросил, могу ли ехать на север. Контролер был согласен на все, что могло облегчить начало моей жизни на свободе, и выдал мне разрешение покинуть Лос-Анджелес и переехать в Северную Калифорнию.

Фриско и новое поколение, ходившее по его улицам, — это было что-то. В тюрьме парни говорили мне: «Приятель, ты сидишь с 1960-го, ты не поверишь, как все изменилось». А потом они описывали все, что происходило в Хэйт-Эшбери и через залив в Беркли. По их рассказам выходило, что все действительно круто переменилось. Кое-чему я верил, но большую часть списывал на обычный для тюрьмы вздор. Но, черт возьми, они не сочиняли! С тех пор как я был на свободе последний раз, и впрямь произошли кое-какие крупные перемены.

Знакомый, которому я позвонил, оказался «воротилой». Он занимался буквально всем: принимал ставки, торговал наркотиками, был сутенером и скупал краденое у известных воров. У него были такие связи, что я поверить не мог. Он предложил пристроить меня к какому-нибудь из этих «дел». Восемь лет назад я бы согласился, не задумываясь, но сейчас я был полон решимости жить честно и дать себе шанс. Не хочу сказать, что исправился настолько, что был готов отказаться от косячка или от амуров с несколькими девушками одновременно. Но в то же время я не хотел возвращаться к воровству и прочим делам, из-за чего мог снова загреметь в тюрьму. Зато я согласился пойти на прослушивание, которое приятель пообещал устроить мне в ночном клубе у своего друга в районе Норт-Бич. Во время прослушивания я держался молодцом, стараясь вести себя спокойно, без лишней суеты. Я перебирал струны своей гитары и напевал песни, популярные в пятидесятых. Прослушав меня, владелец клуба быстро пробарабанил пальцами какую-то мелодию по стойке бара и сказал: «Слушай, приятель, у тебя есть способности, и играешь ты хорошо, но ты отстаешь на десять лет. Знаешь, музыка сейчас такая, — и он простучал мотив пальцами, — папапапа, а не да-а-а, да-а-а. Вали отсюда, разучи репертуар поновее, а потом заходи». Мужик даже не понял, насколько он был прав, сказав, что я опоздал лет на десять. И это касалось не только музыки.

До того как я оказался в тюрьме в 1960 году, я неплохо ориентировался на улице и, хотя знал, что не достиг больших высот в том, чем пытался заниматься, все же считал, что боек на язык и знаю, что где почем. Обитатели тюрьмы всегда в курсе, что происходит на воле, но вот, черт, в вещах, творившихся во Фриско сейчас, восемь лет спустя, я был полным профаном, чувствовал себя извозчиком, пытавшимся угнаться за реактивным самолетом. Чтобы раздобыть пакетик травы в пятидесятых, надо было позвонить нужному человеку, а то и двум и к тому же быть очень осторожным с этими людьми. Если парень хотел снять девочку, он водил ее в ресторан несколько раз, прежде чем получал право поцеловать ее на прощание. Теперь люди стали все делать быстро: темп жизни ускорился — вместе с музыкой, и было похоже, что все вокруг охотно подстраиваются под этот новый темп. Хорошенькие девчушки бродили повсюду без трусиков или лифчиков и просили секса. Марихуану и галлюциногены предлагали прямо на улице. Это был другой, непривычный для меня мир, и мне казалось, что он слишком хорош, чтобы быть правдой. Новый мир был мечтой заключенного, и, просидев взаперти целых семь лет, я не отшатнулся от него. Я стал частью этого мира и его поколения.