Человек из прошлого

Вместо ответа Сергей Борисович спокойно полез во внутренний карман своего дедовского пиджака, достал старый бумажник и вытащил оттуда маленькую, потёртую чёрно-белую фотокарточку. С выцветшего глянца тысяча девятьсот восемьдесят девятого года на меня смотрел парень на фоне советского ковра. На нём была олимпийка, а на поясе висел точно такой же плеер. И лицо… это было вылитое лицо Серёги. Один в один. Только взгляд там был живой, весёлый, не то что сейчас.

— Всегда с собой ношу, — тихо проговорил он, пододвигая фото ко мне.

— Ткань на брюках посмотри, причёску. Скажешь ведь кому — не поверят, за сумасшедшего примут. А так хоть какое-то доказательство.

Хмель с меня сдуло за секунду. Я переводил взгляд с карточки на него, чувствуя, как внутри всё сжимается от глухого, липкого страха.

— Понимаешь, Лёх, мы тогда знатно напились в честь моего совершеннолетия, — глухо продолжил он, уставившись в стол.

— Пацаны, гитара, портвейн рекой… Голова гудела страшно. Ночью пошёл до ветру, потянуло меня к шоссе зачем-то. Воздухом подышать. Шёл вдоль обочины, пошатывался, соображал плохо. Слышу только — рёв надрывный, фары слепят. Из-за поворота «Рафик» вылетает, водила, видать, тоже бухой был. Я даже отскочить не успел. Помню этот глухой сильный удар, как кости внутри лопнули, как асфальт к лицу полетел и как свет погас. Всё, отжил своё Серёжка в восемьдесят девятом. А очнулся — бах! Вокруг две тысячи двадцать первый год. Моя загробная жизнь, понимаешь?

— Но… как? — пробормотал я.

— Как ты вообще тут освоился, раз дело такое? Это же… другой мир.

— Непросто было, Лёх, — Серёга вздохнул и убрал фото назад.

— Очнулся на остановке. Шок дикий. Всё шумит, вывески неоновые глаза режут, машины бесшумные летают, а люди — в синих медицинских масках, как в кино про апокалипсис. Чуть умом не поехал. Первые недели просто как привидение бродил, жрать-то надо. Благо, сообразил до старого адреса добраться. В Чертаново. Дом тот же, а квартиры вокруг обросли железными дверями, камерами… Поднимаюсь на этаж, сердце в пятки. Звоню. Дверь открывает дряхлый, сгорбленный старик. Лицо серое, в морщинах. Я вглядываюсь и узнаю… отца. Из квартиры пахнет корвалолом и старостью. Из-за его плеча выглядывает старушка, маленькая такая, сухая. Мать. У неё пакет с продуктами из рук так и выпал. Мать за сердце схватилась, бледная как мел, шепчет: «Серёженька… привиделся…» Отец её назад отодвигает, матом на меня орёт дрожащим голосом, думал, мошенник какой-то над стариками издевается. Они ведь меня в восемьдесят девятом в закрытом гробу схоронили, то, что от меня после«Рафика» осталось, отплакали, жизнь свою сломанную доживали.

Серёга сжал стакан так, что побелели костяшки.

— Сцена была страшная, Лёха. Старики трясутся, плачут, отец за топор схватился, кричит, чтоб я убирался. А я прямо на пороге стою и сквозь слёзы кричу им: «Пап, у тебя под матрасом в спальне тридцать рублей от заначки спрятаны были, я их стащил перед смертью! Мам, а ты мне перед школой всегда чай с чабрецом делала и ложку сахара пересыпала, помнишь?!» Отец замер. Топор выронил. В дом меня пустили, сидим, они меня трогают, проверяют — тёплый ли, живой ли… Мать в слезах трясущимися руками набирает младшего брата. То есть теперь-то ему уже за пятьдесят, седой весь, пузатый, бизнес у него свой. Мать ему в трубку воет:«Димка, бросай всё, поезжай срочно домой, ты увидишь того, кого совсем не ожидаешь!» Брат прилетел через полчаса, злой, наглый. Залетает в квартиру, видит меня — у него глаза на лоб. Чуть в драку на меня не полез, за грудки хватал, орал, что я тварь, которая решила развести беспомощных пенсионеров. Пришлось и ему поверить. Я ему напомнил, как мы втихаря от бати за гаражами его сломанный мопед прятали и как он колено до кости расшиб, а я ему рану одеколоном заливал. Димка побледнел, сел на стул и замолчал.

Серёга перевёл дух и сделал ещё глоток водки.