Чёрный Тёть

Ровная дорога невысоким уклоном тянулась вверх, высвеченная светом фар метров на сто, затем терялась в темноте с неясными огоньками звезд наверху. Довольно редкий лес по обочинам сейчас казался стенами чёрного мрака, тянувшегося изредка проглядывающими отдельными кустами к мерно тарахтящему тракторку. Позади нагоняла волна черноты, вбиравшая в себя уже пройденные метры пути. Темноту внутри просторной кабины с большими стеклами еле-еле нарушал подсвеченный приборный щиток. И сидевшему внутри Василию стало казаться, что он парит в вышине, неспешно плывет куда-то из неизвестности в неизвестность. Где-то справа должно было находиться озеро, куда местные ходили купаться, но его и днем-то отсюда было не разглядеть, а уж ночью тем более.

Впереди среди россыпи звезд одна вдруг налилась яркостью, опустилась вниз и начала увеличиваться. Василий не сразу сообразил, что это фонарь, скорее всего, керосиновый, поскольку ЛЭП сюда еще не протянули, хотя и обещали в скором времени, а ставить временно дизельный генератор дирекции показалось слишком накладно. Взбодрённый Василий посигналил, извещая сторожа о прибытии, затем открыл дверцу и попытался осмотреться.

В тусклом лунном свете довольно хорошо различались очертания сторожки. Василий посигналил ещё пару раз, ругнулся, не дождавшись никакого отклика, и выпрыгнул из кабины. Постоял немного и решительно направился к домику. Подойдя, дёрнул дверную ручку и убедился, что дверь наглухо закрыта изнутри. Василий постучал, прислушался. Показалось или нет, будто внутри что-то шевелится. Он громко выматерился и заколотил по струганным доскам двери с небольшой, с кулак, дырой в верхнем правом углу, откуда несло гарью, потом повернулся и принялся стучать сапогами. Шум поднялся такой, что не то, что покойника, братскую могилу можно было поднять. Но из-за двери по-прежнему не доносилось ни звука.

— Помер он что ли! — Василий перестал стучать и приложил ухо к двери. Сторож явно был жив: тракторист расслышал звяканье и бульканье, и сплюнул.

— Ну, погоди, — громко пообещал он, — всё равно когда-нибудь вылезешь. Ужо я тобой поговорю!

За дверью завозились, потом дрожащий голос, запинаясь, произнёс:

— Кто там?

— Похметолог! — рявкнул Василий, и добавил уже спокойнее: — Я это, Исаев.

— Вася, ты, что ли?

— Нет, главбух с премией. Открывай!

Дверь чуть дрогнула и с противным скрипом отворилась. Из проёма опасливо выглядывал тщедушный трясущийся человечек в засаленных брезентовых штанах и драной майке. Из-за пояса штанов торчала пластмассовая рукоятка явно кухонного ножа, в левой руке он держал бутылку с воткнутой в горлышко длинной бумажкой; из бутылки, забивая перегар, тянуло бензином.

— Чего заперся, бультерьер? — поинтересовался Василий, брезгливо глядя на совхозную охрану в лице известного пропойцы Юры Довбыша, человека, в принципе, неплохого, бывшего художника, по его словам.

Обретался он в совхозе года три, причём поначалу дирекция, наслушавшись его рассказов о великих, но пока непризнанных творениях, предложила оформить фойе Дома культуры, но когда через два дня к совхозному начальству прибежал заведующий и уговорил заглянуть на вверенную ему территории, договор был быстро расторгнут. Получивший аванс обиженный Довбыш затарился в магазине многочисленными горячительными напитками и устроил под окнами дирекции настоящий фуршет, наливая тем, кто не отказывался, то есть практически всему мужскому контингенту совхоза. Он сидел на спинке стоявшей у дома скамейки и, размахивая бумажным стаканчиком, громко обличал ретрограда-заведующего, не понимающего современного авангарда. Внимавшие мужики горячо поддерживали непризнанного гения, причём всё громче и громче с каждой бутылкой. Подходившие за мужьями женщины невольно прислушивались к речам культурного человека и, сочувственно вздыхая, отправлялись по домам за закуской. Людей искусства на Руси всегда любили.

Видя такую всенародную поддержку, начальство прониклось и позволило — нет, не оформить, — просто докрасить фойе, выдав краску голубого цвета. Выкрасил Юрий быстро и умело, как профессиональный маляр. Затем ему предложили покрасить новый коровник, он и с этим справился играючи. Возможно, так бы и жил — в совхозе многие здания требовали покраски, если бы не устраивал банкетов, сперва по случаю сдачи, как он их называл, объектов, потом получения заказов, потом во время работы. И постепенно ему перестали поручать что-либо более-менее важное, а поскольку ничего другого, кроме как рисовать, он не умел, то и приставили его сторожить сперва здание дирекции, потом механическую мастерскую, и, в конце концов, начавшуюся стройку.

— Вася, — затараторил дребезжащим голосом Довбыш, распространяя крепкий сивушный дух, — тут такое…

— Какое? — Василий отстранился. — Сколько ж ты пить можешь?

— Да мы по чуть-чуть и приняли-то.

— Видел я твоё по чуть-чуть. Он трактор ухитрился в такую грязь загнать, что вытащить не могут. Где плуг, пьянь?

— Да трезвый я, трезвый! — хрипло зашептал Юра. — Да, выпили мы, но сейчас ни в одном глазу.