Когда я закрываю глаза, я вижу гной. Хорошая шутка похожа на тычок шилом, неожиданный и болезненный. Хорошая шутка бьет глубоко под кожу, изящно разрывая мягкие пульсирующие ткани на своем пути…
11 мин, 27 сек 14709
Мои лейкоциты прекрасно справляются с мелким мусором, оставшимся в теле после чужих замечательных шуток, уж поверьте.
Я распихиваю по карманам ветровки телефон с наушниками и склоняюсь над застывшей грязью, в глубинах которой прячутся мои ботинки.
«Это что такое? Ты сейчас пол языком вылизывать будешь!».
Вылизывать языком комья земли. Хорошая шутка. Моя мама отличный комик.
Жаль, что ее программа не меняется вот уже двенадцать лет. На сцене зажигаются софиты, конферансье в усыпанном красными пайетками пиджаке требует встречать аплодисментами несравненную Маму, а затем выходит Она. Покрытая веснушками пухлая рука устало стряхивает с сигареты пепел — фирменный жест — и кожа трясется словно зоб пеликана. Несравненная Мама распахивает стиснутый щеками маленький ротик, зрители трепещут, начинается выступление.
«И где ты прибирался? В своей заднице?».
«Ты опять жрать? Хочешь схватить диабет? Твои ноги почернеют и будут гнить».
«Знаешь, что бывает с теми, кто врет? Их бьют. Ты везде будешь изгоем, сын».
Овации, зрители сглатывают комок соленого гноя, разбухший в горле и идут в свою комнату, чтобы выплеснуть восхищение избивая подушку. Как можно тише, иначе это будет воспринято как приглашение выйти на «Бис».
Сегодня концертмейстер задерживается, и я выбегаю в пропахший чужим жареным луком подъезд. Будто мама на самом деле не уехала ровно в восемь тридцать две на маршрутке с помятой дверцей на работу, превратившись из мамы в Ирину Федоровну. Будто она сидит в шкафу, и сплющенная прижатыми коленями грудь сотрясается от беззвучного смеха. Будто дверца вот-вот ударит о покрытую тусклыми желтыми обоями стену.
«Ты сейчас пол языком вылизывать будешь!».
Вот это была бы шутка.
На самом деле, иногда мне бывает её жаль. Например, в те минуты, когда по телевизору говорят о свадьбах, и её лицо как-будто оплывает вниз. Подбородок вжимается в шею, ноздри на мгновение раздуваются, но тут же бессильно возвращаются обратно. Тогда я говорю какую-нибудь ерунду, чтобы мой голос заглушил натужную радость актеров. Я говорю, что сегодня картошка удалась ей особенно хорошо, и стараюсь выгнать из головы образ серой свечи с рыжим пучком волос наверху.
Никто не хочет жениться на свечах.
Наверное, жалость — способ почувствовать себя сильнее. Маленьким Защитником, совсем как в детстве, до переезда, когда я заслонял её и воинственно размахивал палкой посреди каких-то дворов.
Кого же я отгонял? Черт его знает. Дети пугаются всякой ерунды.
Я притормаживаю у самой двери на улицу: хороший юмор любит не только мама. Веник звонил мне пару минут назад, а значит, он готов и уже поджидает меня. Может быть, возбужденно грызет бегунок молнии на куртке и сжимает бутылку колы, содержимое которой немедленно выплеснется мне в лицо. Может быть, прочищает горло для громкого «бу». Может быть, придумал что-то поизощреннее. В любом случае, я тоже должен держать марку. Вывалиться на него с кашлем и держась за живот? Нет, уже было. Что же, что же?
Карман освещается синим, и монотонная трель предательски разносится по подъезду. К черту, классика работает всегда. Я затягиваю завязки капюшона, закатываю глаза и оттопыриваю нижнюю губу. Главное — выпрыгнуть быстрее, чем он успеет сообразить, что видит.
В нос бьет запах мокрой земли, по влажной губе сквозит холодный ветер.
«Менты! Прячься!» — взвизгивает сипловатый голос Веника и заливается смехом. Я возвращаю зрачки на место, украдкой оглядывая двор. Пара машин, оскалившееся по-щенячьи пухлое лицо с бегунком молнии в зубах, укоризненный взгляд соседки с облупившейся лавочки. Никаких ментов. — придурок.
— Дамы и господа, победа в первом раунде присуждается Венику. Можете пожать его потную ручонку. — что там у тебя за мегаидея?
Его ладонь нетерпеливо тянется к оттопыренному карману, и я вздрагиваю, готовясь хлопнуть его по запястью, если из куртки покажется что-нибудь не то. Что-нибудь смешное. Веник явно заметил, и теперь рука нарочито медленно шарит в складке ткани. Он нетерпеливо переступает с ноги на ногу, окончательно перекрывая обзор возможным шпионам с лавочки, и, наконец, торжественно извлекает на свет нечто. Нечто цепляется выступами за подклад, на асфальт падает пара монет и сломанная сигарета. Я смаргиваю. Рот таинственно сгорбленного Веника разъезжается в счастливой улыбке.
В его руке аккуратно отрезанная человеческая кисть. Пальцы с красными пеньками вместо верхних фаланг безвольно свисают, будто выпрашивая монетку. Нелепо большая ладонь заканчивается белой шишечкой, выглядывающей из заветрившегося мясного среза, покрытого крупинками пыли и земли.
Типичный товар из магазина приколов. Хотя нет, не типичный. Очень дорогой товар. Краска не вылезает за границы отведенного ей места, на резине любовно выведены все складочки и узоры, вырезаны линии и маленький шрамик возле большого пальца. На потрясающе качественной резине.
Я распихиваю по карманам ветровки телефон с наушниками и склоняюсь над застывшей грязью, в глубинах которой прячутся мои ботинки.
«Это что такое? Ты сейчас пол языком вылизывать будешь!».
Вылизывать языком комья земли. Хорошая шутка. Моя мама отличный комик.
Жаль, что ее программа не меняется вот уже двенадцать лет. На сцене зажигаются софиты, конферансье в усыпанном красными пайетками пиджаке требует встречать аплодисментами несравненную Маму, а затем выходит Она. Покрытая веснушками пухлая рука устало стряхивает с сигареты пепел — фирменный жест — и кожа трясется словно зоб пеликана. Несравненная Мама распахивает стиснутый щеками маленький ротик, зрители трепещут, начинается выступление.
«И где ты прибирался? В своей заднице?».
«Ты опять жрать? Хочешь схватить диабет? Твои ноги почернеют и будут гнить».
«Знаешь, что бывает с теми, кто врет? Их бьют. Ты везде будешь изгоем, сын».
Овации, зрители сглатывают комок соленого гноя, разбухший в горле и идут в свою комнату, чтобы выплеснуть восхищение избивая подушку. Как можно тише, иначе это будет воспринято как приглашение выйти на «Бис».
Сегодня концертмейстер задерживается, и я выбегаю в пропахший чужим жареным луком подъезд. Будто мама на самом деле не уехала ровно в восемь тридцать две на маршрутке с помятой дверцей на работу, превратившись из мамы в Ирину Федоровну. Будто она сидит в шкафу, и сплющенная прижатыми коленями грудь сотрясается от беззвучного смеха. Будто дверца вот-вот ударит о покрытую тусклыми желтыми обоями стену.
«Ты сейчас пол языком вылизывать будешь!».
Вот это была бы шутка.
На самом деле, иногда мне бывает её жаль. Например, в те минуты, когда по телевизору говорят о свадьбах, и её лицо как-будто оплывает вниз. Подбородок вжимается в шею, ноздри на мгновение раздуваются, но тут же бессильно возвращаются обратно. Тогда я говорю какую-нибудь ерунду, чтобы мой голос заглушил натужную радость актеров. Я говорю, что сегодня картошка удалась ей особенно хорошо, и стараюсь выгнать из головы образ серой свечи с рыжим пучком волос наверху.
Никто не хочет жениться на свечах.
Наверное, жалость — способ почувствовать себя сильнее. Маленьким Защитником, совсем как в детстве, до переезда, когда я заслонял её и воинственно размахивал палкой посреди каких-то дворов.
Кого же я отгонял? Черт его знает. Дети пугаются всякой ерунды.
Я притормаживаю у самой двери на улицу: хороший юмор любит не только мама. Веник звонил мне пару минут назад, а значит, он готов и уже поджидает меня. Может быть, возбужденно грызет бегунок молнии на куртке и сжимает бутылку колы, содержимое которой немедленно выплеснется мне в лицо. Может быть, прочищает горло для громкого «бу». Может быть, придумал что-то поизощреннее. В любом случае, я тоже должен держать марку. Вывалиться на него с кашлем и держась за живот? Нет, уже было. Что же, что же?
Карман освещается синим, и монотонная трель предательски разносится по подъезду. К черту, классика работает всегда. Я затягиваю завязки капюшона, закатываю глаза и оттопыриваю нижнюю губу. Главное — выпрыгнуть быстрее, чем он успеет сообразить, что видит.
В нос бьет запах мокрой земли, по влажной губе сквозит холодный ветер.
«Менты! Прячься!» — взвизгивает сипловатый голос Веника и заливается смехом. Я возвращаю зрачки на место, украдкой оглядывая двор. Пара машин, оскалившееся по-щенячьи пухлое лицо с бегунком молнии в зубах, укоризненный взгляд соседки с облупившейся лавочки. Никаких ментов. — придурок.
— Дамы и господа, победа в первом раунде присуждается Венику. Можете пожать его потную ручонку. — что там у тебя за мегаидея?
Его ладонь нетерпеливо тянется к оттопыренному карману, и я вздрагиваю, готовясь хлопнуть его по запястью, если из куртки покажется что-нибудь не то. Что-нибудь смешное. Веник явно заметил, и теперь рука нарочито медленно шарит в складке ткани. Он нетерпеливо переступает с ноги на ногу, окончательно перекрывая обзор возможным шпионам с лавочки, и, наконец, торжественно извлекает на свет нечто. Нечто цепляется выступами за подклад, на асфальт падает пара монет и сломанная сигарета. Я смаргиваю. Рот таинственно сгорбленного Веника разъезжается в счастливой улыбке.
В его руке аккуратно отрезанная человеческая кисть. Пальцы с красными пеньками вместо верхних фаланг безвольно свисают, будто выпрашивая монетку. Нелепо большая ладонь заканчивается белой шишечкой, выглядывающей из заветрившегося мясного среза, покрытого крупинками пыли и земли.
Типичный товар из магазина приколов. Хотя нет, не типичный. Очень дорогой товар. Краска не вылезает за границы отведенного ей места, на резине любовно выведены все складочки и узоры, вырезаны линии и маленький шрамик возле большого пальца. На потрясающе качественной резине.
Страница 1 из 4
