Честная сделка

В желудке ворочается мерзлая рыбина, вытесняя содержимое наверх. Глупость какая. Рука. Я глубоко вдыхаю и расслабляю мышцы лица: стоит повестись, и за мной прочно закрепится какая-нибудь кличка.

— Где купил?

Веник склоняет голову набок и его ноздри раздуваются — точь-в-точь, как у мамы после всех этих передач. — глаза разуй. Она настоящая. — слюнявый бегунок выпадает из его рта — в кустах нашел. Тут недалеко.

Я скашиваю взгляд на кисть. Бледная. У основания пальцев кожа чуть темнее и грубее. — и что… что ты теперь будешь делать?

— Пожалуй, так звучит лучше всего. Я ведь не повелся. Да и если бы она была настоящая, Веник отнес бы её в полицию. Ну или родителям, на крайний случай.

— Думал показать взрослым. Потом решил засушить на удачу.

Ну точно, нашел хорошее место, накопил денег, и не говорит теперь, где такие продаются. Засушить. Смешно.

— Но потом мне пришло в голову кое-что получше!

— Веник запнулся, возбужденно сглатывая — ее надо вернуть владельцу!

Я улыбаюсь, принимая правила игры. Итак, сейчас мы пойдем искать загадочного владельца резиновой руки. Резиновой. Да, определенно это не силикон, а резина. Пальцы покачиваются в такт дрожи Веника, и выглядят достаточно тяжелыми. Силикон был бы легче. В голове совершенно некстати всплывает палка: длинная, темная. Шершавая.

«Он не при чем! Я! Я! Я здесь, не трогай его!» — отнесешь обратно в магазин? — говорю первое, что приходит на ум. Веник трясет головой так, что капюшон сползает с сальных волос, и хватает меня за локоть. — да. Я нашел. Тут недалеко. Пойдем.

Я внимательно всматриваюсь в его лицо, пытаясь поймать взгляд, но он смотрит на кисть, на мой подбородок, на завязки капюшона. Нижние веки слегка подрагивают, вокруг ушей проступают красные пятна. Что за дрянь он задумал?

Пальцы съезжают по куртке и смыкаются на пустоте, я взмахиваю освобожденным локтем. Веник всхлипывает. Его голова вжимается в плечи так, что он становится похож на маленький бледный грибок. Я поймал себя на мысли, что вперые за десять лет вижу его в такой позе.

Из воротника звучат медленные, словно повторяемые за учителем английского слова:

— увидишь отца. Ты ведь хочешь.

Бамс, дамы и господа! Запрещенный прием во втором раунде, повторяю, запрещенный прием! Игрок дисквалифицирован, можете расходиться. Элвис покидает здание.

Года в три я был очень удивлен тому, что в некоторых семьях зачем-то живут мужчины, которые не являются ни братьями, ни дедушками. Помню, как тыкал пальцем в прохожего со смешным оранжевым рюкзаком, и требовал немедленно завести такого же. Мама подумала, что это я о рюкзаке. Наверное, она уже тогда начала готовиться к вопросу о том, кто был моим настоящим отцом. Или когда я подолгу рассматривал себя в зеркало перед чисткой зубов? Я отчаянно пытался вычленить черты лица, которые никак не могли принадлежать маме, и слепить из них образ отца: получалось, правда, так себе — на месте недостающих частей явно проглядывало лицо Шварцнеггера.

И, всё же, в ответ на прозвучавший вопрос я услышал голос, похожий на глухое собачье ворчание: «Нет у тебя отца. Я родила. Сама».

Тем летом во мне жило ощущение тайны. Я решил, что я — Иисус, и с хитрой улыбкой поглядывал на небо, мысленно обращаясь к отцу, и сам себе за него отвечая.

Палка. В нос, в уши, во все поры лезет отвратительный запах тухлых яиц, по трясущейся руке стреляют разряды боли под тяжестью орудия, которым я размахиваю перед чем-то большим и горячим.

«Не трогай маму!».

Я морщу лоб и отталкиваю от себя неожиданно дисквалифицированного друга. Слишком много образов и детских воспоминаний для десятиминутной прогулки с дергающимся Веником. Веником с резиновой рукой.

В голове совершенно некстати всплывает слово «Дежа вю».

Веник падает спиной на грязный асфальт, прижимая кисть к груди, и обнажает зубы — точь-в-точь обезьяна из фильмов о дикой природе. Двор становится меньше. Серые фурункулы-гаражи, исписанные чьей-то корявой рукой, будто подаются вперед, жадно наблюдая за представлением, куча преющих листьев наоборот вжимается в землю. Соседка поднимает монументальный корпус, закутанный в старомодное коричневое пальто, с лавочки. — ты ведь хочешь, а? Тетя Ира, скажите ему!

Я вздрагиваю и слежу за движением его выпученных глаз. Из-за угла дома появляется мама, шаркая по земле листьями, прилипшими к тонким каблукам. Раскрасневшиеся руки, перетянутые пакетами с едой, летают в такт шагам, растрепанные сухие волосы выбиваются из неаккуратного хвостика. Мама смотрит на нас и хмурится. Веник жуком переворачивается на четвереньки и поднимает отрезанную кисть как факел.

Что-то будет. Наверное, я сам сейчас похож на грибок. сжавшийся, собравший все свои противошуточные лейкоциты грибок. — тётя Ира, это ваше. Вы потеряли.

Я пинаю его по дернувшейся руке и набираю в грудь воздуха, чтобы крикнуть о том, какой Веник дурак.

«Отойди, ничего она тебе не обещала, правда, мам? Правда?».