Честная сделка

Целлофан с шуршанием валится на асфальт. Звенит стекло, на чей-то засохший плевок выпадает батон колбасы, помидоры красными мячиками катятся от маминых ног.

Мне почему-то представилось, как выглядела бы эта кисть посреди пентаграммы, в круге из свечей. Органично бы выглядела.

Мама облизывает губы в полустертой помаде и пятится, нанизывая на каблук взорвавшийся брызгами помидор. Почему она не кричит на зарвавшегося подростка? Почему из её рта не вылетают одна за другой шутки, которых так ждет конферансье в усыпанном пайетками пиджаке? — сюда. Быстро.

Я прижимаю сгиб локтя к носу, пытаясь заглушить запах тухлых яиц, разливающийся по двору. Запах? О, черт. Я заношу ногу для рывка вперед, к углу, но лодыжку стискивает что-то горячее, и кожу обдает паром. Из груди вырывается высокий девчачий визг, я инстинктивно склоняю голову вниз. Это не может быть рука Веника, разве что он горит, или приклеил шокер, или он чертов кипящий чайник.

Но эта рука торчит из его рукава. По запястью, ладони, пальцам вспухают волдыри, лопаются, и на их месте тут же растут новые. Его кожа шипит. Его лицо раскрывается как цветок, из лепестков обугливающейся кожи звучит хихиканье, похожее на свист плавящейся пластмассы. — тётя Ира, а как вы познакомились с его папой?

Мама бросается вперед, вытягивая руки. Её подбородок дрожит, ступни неловко скашиваются набок, балансируя на каблуках.

Двадцать шагов.

Где соседка?

Я с силой ударяю пяткой по шипящему запястью. Кожа на лодыжке пульсирует, перед глазами пляшут красные пятна. — тётя Ира, папа хочет вернуть вам ваш подарок обратно. Это честный обмен.

Пятка проваливается сквозь запястье. Расплавленные куски Веника разъедают подошву, и я шаркаю по асфальту, пока они не добрались до ступни.

Пятнадцать шагов.

Я делаю прыжок вперед, к стуку маминых каблуков. В ступню вонзается раскаленное шило, второе, третье. Из куртки Веника выползает длинная раскаленная дрянь, роняя капли себя.

«нет у тебя отца, отстань».

«никогда не трогай эту книгу, слышишь!».

Десять шагов.

«Мне пришлось уволиться из больницы. Они решили, что твоя мама кое-что украла».

Краем глаза я замечаю, как то, что было Веником готовится сделать выпад неопределенным отростком — голова? Рука? — и подаюсь влево. Бок ошпаривает кипятком, из дыры на куртке краснеет лопнувшая кожа. Меня начинает бить озноб. Что мама сможет сделать, когда добежит? Она не успеет, не успеет. Тварь подтягивает тело вслед за отростком, по спине разносится жар от приближающегося огня.

«Я до безумия хотела ребенка».

«Мам, кто мой отец?» — не надо, он не при чем! Я! Я здесь!

Я выгибаюсь, пытаясь оттащить спину хоть на пару сантиметров от твари. Лейкоциты не справляются. Кажется, так появляется гной? Я закрываю глаза, но красные пятна не исчезают. Сейчас последует удар, и шипящее жареное мясо разлезется, обнажая позвоночник. Белый, совсем как маленькая шишечка, торчащая из среза кисти.

Вот-вот.

Сейчас.

Проходит секунда. Еще одна. Я заставляю веки разжаться, и фокусирую расплывающийся взгляд. Передо мной мама, я вижу белый налет на языке, покоящемся посреди застывшего в крике рта. Вижу огромные черные зрачки, в которых отражается похожее на рвоту месиво из меня, двора и окаменевшей в финальном выпаде твари.

На плечо ложится что-то теплое, и мягкий мужской голос говорит мне в ухо:

— здравствуй, сын.

Черт, никак не могу вспомнить, где слышал этот голос. Такой знакомый. Я перебираю в памяти все голоса, слышанные за жизнь: сосед из старого города, мамин коллега, муж тети Оли. Нет. Этот слишком… правильный. Красивый.

Я разворачиваюсь всем телом, аккуратно, стараясь не скинуть покоящуюся на плече ладонь. Из-под покрытого катышками желтого берета на меня смотрят теплые глаза соседки. Насмешливые складки тянутся от носа ко рту, уходя дальше, к бесформенному овалу лица. Седые волосы убраны за уши, дряблая шея сминается и расправляется с каждым словом. — ты ведь хотел со мной познакомиться?

Из моего горла толчками выходит болезненный гнойный смех. Я прикладываю руки к лицу и растираю мягкую кожу, как будто умываясь. В голове совершенно некстати всплывает слово «безумие». — так ты мой папочка, да?

Когда я отнимаю ладони от головы, пальто соседки падает на землю вместе с сухой морщинистой кожей и седыми прилипшими к берету прядями. Я смотрю на мужчину, держащего меня за плечо, на черные разводы, блуждающие по обнаженному телу, на белые костяные шишки, пробивающие его череп, на длинные трескающиеся когти, растущие из его ладоней.

Я вспомнил этот голос. Мамин любимый ведущий новостей. — твоя мать заплатила за услугу, но поросль принадлежит нам. Всегда принадлежала.

Я беспомощно оглядываюсь на замерший двор, на тянущую руки неподвижную маму. Мне приходит в голову мысль о том, чтобы побежать. Неважно куда, по улице, на проезжую часть, вдоль серых хрущевок, бежать, пока ноги не превратятся в стертые культи, оставляющие кровавые полосы на дороге.

Лицо мужчины трогает добрая улыбка.