Что-нибудь из раннего

Леонид Ковров, известный не только своей живописью, но и, как писали о нем журналисты, «неоднозначными и вызывающими горячие споры взглядами», медленно шел вдоль стен, увешанных его полотнами. На его лице застыла довольная улыбка — открытие десятой, юбилейной выставки его работ прошло именно так, как он рассчитывал. Посетители, собравшиеся в этом зале, уделили достаточно внимания и картинам, и ему самому, репортеры задали именно те вопросы, на которые он их спровоцировал, и напишут о нем именно то, что ему нужно. После чего на выставку валом повалят зрители… Не только поклонники его творчества, но и все те ханжи, которые после каждого упоминания о нем в прессе или в сети поднимают шум и в итоге делают ему больше рекламы, чем все остальные посетители вместе взятые. Отзвуков этого шума хватит на целый год, до следующей выставки, для которой он напишет множество новых, еще более «неоднозначных» работ.

В этот раз, впрочем, в зале были вывешены не только новые картины, но и кое-что из старых. Даже, можно сказать, из древних. Художник как раз проходил мимо самой ранней из выставленных работ, висевшей с самом дальнем от двери углу, и, усмехнувшись, остановился около нее. До чего же удачно она сегодня «выступила» на выставке! А он еще сомневался, стоит ли везти ее сюда! С неохотой уступил директору выставочного центра, который настойчиво советовал взять среди прочих работ хотя бы одну из самых первых — все-таки выставка юбилейная, на ней должны быть представлены картины, написанные в разное время. Как оказалось, старикан-директор был прав. Постоянные посетители выставок Коврова и покупатели его картин долго толпились возле этой вещи, пытаясь понять,«где здесь подвох». А на самом деле никакого подвоха не было. Просто «Пейзаж с зайцем» Леонид написал еще в училище, на одном из последних курсов, когда был еще молодым, наивным и… в общем, не был тем Леонидом Ковровым, которого знали все эти люди.

На картине расстилалось огромное, уходящее за края рамы поле — бесконечный «ковер» из зеленой и желтоватой, выгоревшей на солнце травы и мелких полевых цветов. На заднем плане, вдоль горизонта, тянулась более темная полоска далекого леса. Ближе к зрителю, но все равно довольно далеко, утопая в траве, лежали на спине держащиеся за руки парень и девушка — лиц их было почти не разглядеть, но каждый, кто бросал взгляд на это полотно, почему-то не сомневался, что оба они счастливо улыбаются. А ближе всего к зрителю из травы взлетало несколько птиц, и куда-то спешил вприпрыжку рыжевато-серый заяц.

Да уж, по сравнению с сегодняшними картинами Коврова, эта выглядела, мягко говоря, необычно. Сейчас, если бы он решил нарисовать такое поле, из травы выскакивал бы не заяц, а какая-нибудь нечисть с рогами. А парочка в центре лежала бы убитая и заливала бы травку с цветочками кровью. Или парень душил бы девушку. Или наоборот — девушка, обнимая парня, всаживала бы ему в спину нож. Кстати, а ведь отличная мысль! Не написать ли ему что-нибудь подобное? В таких же тонах — но с другим смыслом. И выставлять потом две работы вместе. Первой поменять название — пусть она будет «Лицевой стороной любви», а вторая, соответственно, «Изнаночной стороной»… Ковров развернулся и зашагал к выходу из зала. Новая идея, как это всегда бывало, захватила его, и он уже предвкушал, как сейчас приедет домой и перед тем, как лечь спать, набросает несколько эскизов, а на следующий день начнет писать. Как же после этого диптиха будут верещать ханжи! У него, конечно, уже есть много картин об истинной сути любви, но тема эта — вечная, она всегда будет привлекать внимание и вызывать скандалы.

Теперь художник шел быстрым шагом, он торопился приступить к новой работе, но все же не мог не бросить взгляд на другие свои полотна, мимо которых проходил. Вот одна из последних его картин, полуабстрактная, под названием «Не вижу разницы». Кружащиеся в танце фигуры в длинных одеяниях слева освещаются солнечными лучами из окна и кажутся чем-то ангелоподобным, но справа, в тени, куда не дотягиваются лучи, видна их истинная сущность: там пляшут скелеты, закутанные в рваные тряпки.

— Разумеется, добро и зло — суть одно, я говорил это и показывал в своем творчестве уже не раз, и буду делать это дальше, — сказал Леонид сегодня окружившим его журналистам с микрофонами.

— То, что кажется добром любому из нас на самом деле — зло для другого человека, и отрицать это могут только лицемеры. Но здесь, в этом зале, я уверен, таковых нет!

Все присутствующие тут же с серьезным видом закивали — естественно, кто же признает себя лицемером, да еще на глазах у прессы!