Фандом: Сотня. Тяжело менять образ жизни, еще тяжелее менять себя под этот образ, но когда внезапно понимаешь, что ты не просил, а тебя уже изменило, — это может оказаться еще тяжелее. Очередная часть цикла про Кольцо, постчетвертый сезон, АУ к пятому.
42 мин, 50 сек 14317
С тех пор все и не ладилось. И, глядя на свое отражение, Эхо вдруг поняла — почему. Беллами любил в ней воина, такого же, как он сам. А теперь Рейвен больше воин, чем она. А она, Эхо, — кормящая мамочка, как говорил Джон. Он говорил это с уважением и волновался о ее здоровье — ее, не Ро. Но главным в этих словах все равно было «кормящая». Она — источник пищи для сына и руки, которые за ним ухаживают. Она такая и для Беллами, и для Джона, который так и не стал тем, кем она хотела его видеть. Не просто любовником ее мужа, а настоящим членом их семьи, с которым она вместе с Беллом, как старшая женщина клана, делила бы постель. Ее вторым мужем, которого она давно уже уважала и любила. И когда она ему это все обещала, почти как полагается по ритуалам Ледяного народа, она видела, что не только он привлекает ее, но и она его. Не как жена его любовника, которая имеет право ввести его в их семью; ведь для скайкру и особенно для Джона, все эти ритуалы и обычаи не имели значения — зато для него имела значение она сама. Эхо ощутила, как Джон ответил на ее чувства тогда, после окончания ее истории о Джоне и Беллами в старой Англии. Когда она впервые дала ему понять, как он ей нравится, как она его желает, и как рада будет открыто дарить ему свою любовь, и когда поняла, что он хочет того же… ну, может, попроще, но ее-то он точно хотел.
Только не теперь. Не после того, какой он ее видел. Мужчина не должен узнавать женщину так, как это получилось у них. Эхо больше никогда не будет его волновать, навсегда останется для него женой Беллами и матерью Ро…
На секунду ей показалось, что она ненавидит этого ребенка так сильно, что предпочла бы, чтобы он никогда не рождался, — но в следующий миг ей стало страшно, что такая мысль вообще смогла у нее появиться. Представить, что Ро нет, что эти крохотные ручки не хватают ее волосы, что эти уже почти карие глаза не смотрят на нее — кажется, осмысленно и уже узнавая, — что она не может погладить на маленькой головке отрастающие волосы, которые уже начали завиваться забавным подобием кудрей отца, что она не дождется его улыбки и первых слов, не увидит, как Ро сделает первые шаги, как возьмет в руки свой первый игрушечный меч — представить, что всего этого нет и не будет, оказалось не просто невозможно, это оказалось страшно. И в ответ на этот страх в ней взвилась почти невыносимая ярость и ненависть — уже к этой невнятной бабе в стекле, которая стоит тут и жалеет себя, вместо того, чтобы собраться и вернуть себя настоящую. Никто не виноват, что она снова потерялась — ни Беллами с Джоном, ни Рейвен, ни Эмори, ни, тем более, их маленький Ро. Только она сама. И она еще смеет злиться на этого кроху, который, в общем-то, не сам по себе родился ей для испытания, а только потому, что она его зачала, выносила и родила. Это она его обрекла на испытание жизнью, а не он — ее.
Эхо словно подбросило, рука сильнее сжала меч, она резко вдохнула и издала свой боевой клич — тот, которым в битве взбадривала себя и своих бойцов, а врага заставляла дрожать, — и с разворота нанесла удар по цели позади себя. Воображаемой цели, конечно. И не убила она Джона только потому, что его реакция, как всегда, была на высоте, а боевой клич Азгеды его предупредил за пару мгновений до удара.
— Нифига себе, — сказал Джон, когда они оба смогли пошевелиться и перевести дыхание. — Никогда больше не буду подходить к тебе со спины. Особенно когда ты с мечом…
Он протянул руку и осторожно отвел клинок, направленный почти ему в горло, и тогда Эхо смогла слегка расслабиться и опустить оружие.
— Я могла тебя убить, — выдохнула она, только теперь осознавая, что могла наделать. Разве раньше кто-то смог бы подойти к ней со спины незамеченным? Разве раньше она не почувствовала бы присутствие рядом с собой? Разве не заметила бы тень другого человека в отражении? А сейчас у нее не осталось ничего, кроме сомнительных материнских способностей: ни рефлексов воина, ни инстинктов женщины, ни силы духа, ни красоты тела… И в придачу к тому, что она больше не была многим из себя самой, сейчас она чуть не стала убийцей человека, члена ее клана и ее семьи. Человека, которого она уже давно любила, как и Беллами.
Она чуть не убила Джона.
— Эхо, тебя вызывает Кольцо!
Голос Джона — привычный, бодрый, чуть встревоженный — прорвался сквозь непонятный шум в ушах, заставив тот утихнуть.
— Да все нормально, слышишь? — Джон стоял уже совсем рядом. — Отдай. Ну, отдай его мне!
Она разжала непослушные пальцы, выпуская оружие.
— Я могла тебя убить, — повторила, как заклинание.
Только не теперь. Не после того, какой он ее видел. Мужчина не должен узнавать женщину так, как это получилось у них. Эхо больше никогда не будет его волновать, навсегда останется для него женой Беллами и матерью Ро…
На секунду ей показалось, что она ненавидит этого ребенка так сильно, что предпочла бы, чтобы он никогда не рождался, — но в следующий миг ей стало страшно, что такая мысль вообще смогла у нее появиться. Представить, что Ро нет, что эти крохотные ручки не хватают ее волосы, что эти уже почти карие глаза не смотрят на нее — кажется, осмысленно и уже узнавая, — что она не может погладить на маленькой головке отрастающие волосы, которые уже начали завиваться забавным подобием кудрей отца, что она не дождется его улыбки и первых слов, не увидит, как Ро сделает первые шаги, как возьмет в руки свой первый игрушечный меч — представить, что всего этого нет и не будет, оказалось не просто невозможно, это оказалось страшно. И в ответ на этот страх в ней взвилась почти невыносимая ярость и ненависть — уже к этой невнятной бабе в стекле, которая стоит тут и жалеет себя, вместо того, чтобы собраться и вернуть себя настоящую. Никто не виноват, что она снова потерялась — ни Беллами с Джоном, ни Рейвен, ни Эмори, ни, тем более, их маленький Ро. Только она сама. И она еще смеет злиться на этого кроху, который, в общем-то, не сам по себе родился ей для испытания, а только потому, что она его зачала, выносила и родила. Это она его обрекла на испытание жизнью, а не он — ее.
Эхо словно подбросило, рука сильнее сжала меч, она резко вдохнула и издала свой боевой клич — тот, которым в битве взбадривала себя и своих бойцов, а врага заставляла дрожать, — и с разворота нанесла удар по цели позади себя. Воображаемой цели, конечно. И не убила она Джона только потому, что его реакция, как всегда, была на высоте, а боевой клич Азгеды его предупредил за пару мгновений до удара.
— Нифига себе, — сказал Джон, когда они оба смогли пошевелиться и перевести дыхание. — Никогда больше не буду подходить к тебе со спины. Особенно когда ты с мечом…
Он протянул руку и осторожно отвел клинок, направленный почти ему в горло, и тогда Эхо смогла слегка расслабиться и опустить оружие.
— Я могла тебя убить, — выдохнула она, только теперь осознавая, что могла наделать. Разве раньше кто-то смог бы подойти к ней со спины незамеченным? Разве раньше она не почувствовала бы присутствие рядом с собой? Разве не заметила бы тень другого человека в отражении? А сейчас у нее не осталось ничего, кроме сомнительных материнских способностей: ни рефлексов воина, ни инстинктов женщины, ни силы духа, ни красоты тела… И в придачу к тому, что она больше не была многим из себя самой, сейчас она чуть не стала убийцей человека, члена ее клана и ее семьи. Человека, которого она уже давно любила, как и Беллами.
Она чуть не убила Джона.
— Эхо, тебя вызывает Кольцо!
Голос Джона — привычный, бодрый, чуть встревоженный — прорвался сквозь непонятный шум в ушах, заставив тот утихнуть.
— Да все нормально, слышишь? — Джон стоял уже совсем рядом. — Отдай. Ну, отдай его мне!
Она разжала непослушные пальцы, выпуская оружие.
— Я могла тебя убить, — повторила, как заклинание.
Страница 5 из 12
