Париж. Середина 12 века. Весна ворвалась в столицу стремительно, как повозка, влекомая напуганными лошадьми. Она подмела мостовые и скверы, умыла небо, властно распахнула окна домов и понесла по улицам сладкий аромат цветущих яблонь…
32 мин, 1 сек 2019
Охотник приблизился к дверному проему. Ещё шаг — и окажется на галерее. Порывом ветра разметало волосы. Послышался шум крыльев. Какая-то крупная птица? Нет, таких птиц просто не бывает. Это она! Гадкая тварь, исчадие ада.
Охотник прислонился спиной к стене. Не дыша, слился с каменной кладкой.
Тетива привычно напряглась, стрела дрожала и пела, мечтая о полете.
Горгулья заметила его. Громко сквернословя, она бросилась вперед, желая смять противника, задавить его своим весом. Но ей не хватило проворства. Охотник упал, откатился к перилам, и почти одновременно выпустил две стрелы.
Горгулья обиженно зашипела, поджимая раненую лапу.
— Как смееш-ш-ш-шь, с-с-сволочь!
А потом снова взмыла в воздух, и Охотнику чудом удалось увернуться от когтей, взрезавших воздух.
Глаза горгульи налились ненавистью. Позабыв все бранные слова, она развернулась в воздухе, и снова бросилась в атаку.
Небеса огласил крик — то ли женский, то ли птичий — торжествующий и победоносный. Когти вошли в плечо охотника, как разогретый нож в брусок масла. В ответ сверкнуло лезвие. И торжествующий вопль сменился воплем отчаяния. Рукоятка серебряного кинжала торчала из правой глазницы горгульи, и алая кровь стекала вниз, плавя камни.
Окривевшая тварь взревела от боли и стрелой взмыла вверх, не разжимая когтей.
Они были вдвоём в темном небе над Парижем. Кто охотник, кто жертва — разве разберешь теперь. Ветер хлестал по щекам, свистел в ушах, словно подначивал: бей, бей, не щади…
Охотника ощутимо тряхнуло. Перевязь, на которой крепились ножны, слегка ослабла и съехала по спине — словно напоминание: крепись, герой, у тебя же ещё есть меч. Он сжал зубы и выхватил клинок.
— Господь всемогущий…
Мысль мелькнула и тут же унеслась прочь. В голову ворвался смерч, сметающий все на пути, поднимающий тучи пыли. Кровь и осколки. Но острые когти выпустили плечо. Только теперь земля неумолимо неслась навстречу, тянула к нему свои жесткие ладони. Боль вернулась, полыхнула, ожгла спину, синим пламенем расплескалась по мостовой, и даже камни закричали, вторя голосу Охотника. Мир потемнел, потрескался и рассыпался колючими злыми искрами.
Сознание возвращалось постепенно. Словно цветные камешки складывались в причудливую мозаику: вот свежий ветер взъерошил волосы, а вот — речной, слегка отдающий болотной тиной, запах щекотал ноздри. С неба сочувственно подмигивали звезды.
Горгулья лежала на паперти, всего в десятке шагов от Охотника. Неподвижная, оскалившаяся, неживая. Из сломанного крыла в небо смотрела окровавленная кость.
— Эй, ты то живой?
Худощавый мальчик в драных штанах присел рядом на корточки и восхищенно цокнул языком, глянув на труп горгульи.
— Как вы сверху рухнули, я уж думал — обоим конец.
Охотник осторожно приподнялся на локте, сел, сжал виски. Мир качнулся, но устоял. В голове шумел хмель. Он был пьян от нахлынувших чувств, запахов и видений, от пряного послевкусия битвы.
— Мы… оттуда… упали? — Охотник поднял взгляд на башни, уходящие ввысь.
Чудо? Сердце радостно затрепетало в груди. Хотя, казалось бы, ему давно пора перестать удивляться. За столько-то лет…
Голова больше не кружилась от запаха крови. Он уже не чувствовал боли, она исчезла бесследно. Если какие-то кости и были сломаны, то они срослись. На все воля божья…
Анж де Пари подошел к охотнику, коснулся его руки и улыбнулся.
— Сегодня ты преподнес Парижу щедрый дар.
— Ты … знаешь? Откуда?…
— Знаю.. И вижу… Оттого, что Провидение научило меня смотреть внимательно, — мальчик улыбнулся снова, и Охотник удивился, что улыбка его скорее принадлежит тому, кто прожил на этом свете долгие-долгие годы, чем лет мальчику тринадцати. — Когда кто-то ждет избавления, не трудно заметить, если оно наконец-то пришло.
Солнце опускалось к закату. Вечер был тих и мягок. Казалось, над всем городом царит дух отдохновения от дел, мира и согласия.
Над мостовой, от нагретых камней, вверх поднималось тепло.
Кардиналу Николаосу, и его давнему спутнику в странствиях — Габриэлю — предстояло вскоре уехать из города. Дела в Амбуазе успешно завершены, дело в Париже — тоже. Впрочем, отбытие совершится не ранее, чем завтра.
А сегодня они оба приехали верхом к великому Собору, и спешились у его ступеней.
— Что мы здесь делаем? Ведь месса уже закончилась? — несколько удивленно спрашивал Николаоса его слуга.
— О… — правый уголок губ кардинала чуть заметно приподнялся. — Я хочу показать тебе нечто удивительное. Собор Нотр-Дам поистине чудесен, потому что, неприметный для всех, здесь порой появляется Анж де Пари. Ангел, что хранит весь великий город под сенью своих крыльев.
По лестнице собора они стали медленно подниматься вверх. И в одно из мгновений Габриэлю показалось, что движение это будет бесконечным. И почудилось, будто бы время остановилось.
Охотник прислонился спиной к стене. Не дыша, слился с каменной кладкой.
Тетива привычно напряглась, стрела дрожала и пела, мечтая о полете.
Горгулья заметила его. Громко сквернословя, она бросилась вперед, желая смять противника, задавить его своим весом. Но ей не хватило проворства. Охотник упал, откатился к перилам, и почти одновременно выпустил две стрелы.
Горгулья обиженно зашипела, поджимая раненую лапу.
— Как смееш-ш-ш-шь, с-с-сволочь!
А потом снова взмыла в воздух, и Охотнику чудом удалось увернуться от когтей, взрезавших воздух.
Глаза горгульи налились ненавистью. Позабыв все бранные слова, она развернулась в воздухе, и снова бросилась в атаку.
Небеса огласил крик — то ли женский, то ли птичий — торжествующий и победоносный. Когти вошли в плечо охотника, как разогретый нож в брусок масла. В ответ сверкнуло лезвие. И торжествующий вопль сменился воплем отчаяния. Рукоятка серебряного кинжала торчала из правой глазницы горгульи, и алая кровь стекала вниз, плавя камни.
Окривевшая тварь взревела от боли и стрелой взмыла вверх, не разжимая когтей.
Они были вдвоём в темном небе над Парижем. Кто охотник, кто жертва — разве разберешь теперь. Ветер хлестал по щекам, свистел в ушах, словно подначивал: бей, бей, не щади…
Охотника ощутимо тряхнуло. Перевязь, на которой крепились ножны, слегка ослабла и съехала по спине — словно напоминание: крепись, герой, у тебя же ещё есть меч. Он сжал зубы и выхватил клинок.
— Господь всемогущий…
Мысль мелькнула и тут же унеслась прочь. В голову ворвался смерч, сметающий все на пути, поднимающий тучи пыли. Кровь и осколки. Но острые когти выпустили плечо. Только теперь земля неумолимо неслась навстречу, тянула к нему свои жесткие ладони. Боль вернулась, полыхнула, ожгла спину, синим пламенем расплескалась по мостовой, и даже камни закричали, вторя голосу Охотника. Мир потемнел, потрескался и рассыпался колючими злыми искрами.
Сознание возвращалось постепенно. Словно цветные камешки складывались в причудливую мозаику: вот свежий ветер взъерошил волосы, а вот — речной, слегка отдающий болотной тиной, запах щекотал ноздри. С неба сочувственно подмигивали звезды.
Горгулья лежала на паперти, всего в десятке шагов от Охотника. Неподвижная, оскалившаяся, неживая. Из сломанного крыла в небо смотрела окровавленная кость.
— Эй, ты то живой?
Худощавый мальчик в драных штанах присел рядом на корточки и восхищенно цокнул языком, глянув на труп горгульи.
— Как вы сверху рухнули, я уж думал — обоим конец.
Охотник осторожно приподнялся на локте, сел, сжал виски. Мир качнулся, но устоял. В голове шумел хмель. Он был пьян от нахлынувших чувств, запахов и видений, от пряного послевкусия битвы.
— Мы… оттуда… упали? — Охотник поднял взгляд на башни, уходящие ввысь.
Чудо? Сердце радостно затрепетало в груди. Хотя, казалось бы, ему давно пора перестать удивляться. За столько-то лет…
Голова больше не кружилась от запаха крови. Он уже не чувствовал боли, она исчезла бесследно. Если какие-то кости и были сломаны, то они срослись. На все воля божья…
Анж де Пари подошел к охотнику, коснулся его руки и улыбнулся.
— Сегодня ты преподнес Парижу щедрый дар.
— Ты … знаешь? Откуда?…
— Знаю.. И вижу… Оттого, что Провидение научило меня смотреть внимательно, — мальчик улыбнулся снова, и Охотник удивился, что улыбка его скорее принадлежит тому, кто прожил на этом свете долгие-долгие годы, чем лет мальчику тринадцати. — Когда кто-то ждет избавления, не трудно заметить, если оно наконец-то пришло.
Солнце опускалось к закату. Вечер был тих и мягок. Казалось, над всем городом царит дух отдохновения от дел, мира и согласия.
Над мостовой, от нагретых камней, вверх поднималось тепло.
Кардиналу Николаосу, и его давнему спутнику в странствиях — Габриэлю — предстояло вскоре уехать из города. Дела в Амбуазе успешно завершены, дело в Париже — тоже. Впрочем, отбытие совершится не ранее, чем завтра.
А сегодня они оба приехали верхом к великому Собору, и спешились у его ступеней.
— Что мы здесь делаем? Ведь месса уже закончилась? — несколько удивленно спрашивал Николаоса его слуга.
— О… — правый уголок губ кардинала чуть заметно приподнялся. — Я хочу показать тебе нечто удивительное. Собор Нотр-Дам поистине чудесен, потому что, неприметный для всех, здесь порой появляется Анж де Пари. Ангел, что хранит весь великий город под сенью своих крыльев.
По лестнице собора они стали медленно подниматься вверх. И в одно из мгновений Габриэлю показалось, что движение это будет бесконечным. И почудилось, будто бы время остановилось.
Страница 8 из 9
