Чудеса за чашкой чая

Как с ветрами, так и со всеми чудесами стало. Хотела девочка свою радость из шкатулки подарить, да кончилось, что мальчик ей бусы с серьгами подарил. Подумал, мало у девочки украшений. А чего бы, подумал, она иначе стала ему пустую шкатулку под нос совать? Зато и она его подарков никак понять не могла. Принес он ей однажды букет цветов, да непростых — белых и лиловых пионов с самого Того Края. Где уж он их взял, того не ведаю — стоят-то они кучу денег, а самому добыть никак. По крайней мере, без помощи ветров. Хотя, они, может, и подсобили, для девочки же старались. Она, и то сказать, обрадовалась безмерно. Букет схватила, порубила его на скорую руку, да в чайнике заварила. И камушек из ручья кинула, все как я учила. Да так все скорехонько сделала, что мальчик и глазом моргнуть не успел, а она уже по чашкам чай разлила, к столу зовет. Вот так букет подарил!

Ты смейся, смейся, да не увлекайся. Потому что забавно это было только поначалу, а потом бросил мальчик нашу девочку, другую себе нашел. Сказал, что не может так дальше жить, что слишком она странная, что ему нужна «просто девушка». И ведь не обманул. Новая его девушка впрямь для него была — видела я их на рынке. И красавица, и улыбчивая, и участливая. Мальчик со мной поздоровался, сказал, что они нынче на танцы идут. Спросил про девочку — не пойдет ли? Зачем спрашивал, не знаю, ясно ведь — не пойдет. Никогда она это все не любила. Может, просто так. Я слышала, так люди часто делают — просто говорят, чтобы тишине помешать. Что она им сделала плохого — загадка, но не любят ее люди отчего-то.

Так вот все-то у мальчика хорошо сложилось, а к нашей девочке беда пожаловала. Любовь ее проходить и не думала, все крепла, кровь мутила. И решила она, что прав был мальчик. А значит, надо ей от чудес избавиться. Да разве от них избавишься? Она ж их не звала, сами пожаловали, сами ее выбрали. Но девочке упрямства всегда не занимать было, а от любви еще хуже сделалось. И пошло-поехало. С ветрами разругалась, что было! Думали — все, конец пришел нашему Городу. Сначала буря бушевала без малого три дня такая, что если б не моя нехитрая ворожба, от моего трактира крыша уже в иных мирах бы странствовала. Но это, как оказалось, только цветочки распускались. А потом уже и ягодки созрели — слегли наши ветры. Залегли всей стаей на Пустоши и не шелохнутся. А коли ветров нет, сам знаешь, мир умирать начинает. Наши хоть и на месте были, но толку мало. Как сейчас помню: пошла я их уговаривать. С девочкой-то говорить совсем смысла не было, так уж она тосковала. Ну, я к ветрам и пошла. А до Пустоши идти через рощу каштановую. Сейчас нет, конечно, но я тебе говорила — Потоком меня отнесло уж далеко оттуда. И вот подхожу я к роще, и такой страх меня взял. Стоят деревья — черные-пречерные, стволы, ветки, все потемнело до самой черноты, ни пятнышка белого не осталось. А земля — словно снегом укрыта, белым-бела, листьями прикрыта, что самой ее и не видно вовсе. Как через рощу прошла, не помню, да и к лучшему это. Поговорили мы с ветрами на славу, когда я домой возвращалась, они уж листья обратно развешивали. Но девочке это помочь не могло. Поначалу она ко мне заходила, я уж старалась, как могла — и чаев ей самых диковинных заваривала, и сказки разные рассказывала, и с ветрами помириться уговаривала. Только без толку все. Говорить девочка могла только о том, как бы чудеса ее в покое оставили. А потом она все реже ко мне заходить стала, после и вовсе перестала. Я у знакомых про нее справлялась, разумеется, они мне и рассказали, что все-то у девочки вышло, от чудес она избавилась. Но мальчик ее все равно свою новую девочку любил, не вернулся к ней. И чудеса не вернулись. Горевала она так, будто небо на землю рухнуло, да ничего уже назад не повернешь. Вот и ушла она. А куда — кто ж знает?

Кое-что знаю, само собой. Ушла девочка неведомо куда, а через год примерно зашла ко мне в трактир старушка — маленькая, седенькая и уставшая очень, словно не человеческий век на свете живет, а уже не первую тысячу лет. Я уж подумала, что она случайно ко мне забрела — не похожа она была на моих обычных гостей, самая обыкновенная старушка, но что-то мне в ней казалось знакомым. А она мне говорит:

— Здравствуй, тетушка Линна. Давненько я к тебе не заглядывала. Ты уж завари мне чайку по старой дружбе.

Я удивилась — слов нет, но, думаю, ладно, чай понесу, все и вызнаю. Пошла я на кухню, травок на чай выбрать, а когда вернулась, старушки уж и след простыл. Ох и странно мне это все показалось. Да и с чего бы такой зрелой женщине меня тетушкой звать? Пошла я к столику, где она сидела, стулья поправить, а на столе стоит шкатулка. Девочкина. Я б ее из тысячи узнала! И записка рядышком: «Дорогая тетушка! Примите ее от меня в подарок. Для меня она уж год, как опустела». С тех пор ту старушку я больше не видела. Вот тебе и вся история.