Фандом: Славянская мифология. Папоротник цветёт лишь раз в году в купальскую ночь. Кто сорвёт его, тому откроются все сокровища земные. Но как дорого за это придётся заплатить?
9 мин, 10 сек 10245
Лес сегодня обычный. Сколько не оглядывайся вокруг, нигде нет и следа чего-то потустороннего — будто и вовсе не Купальская ночь. Тропинки все на своих местах. Влас идёт сначала настороженно, потом всё уверенней. Пробирается сквозь чащобы к густым зарослям папоротника, которые он заприметил в этом году. Цветок словно ждёт его, переливается всевозможными оттенками голубого и золотистого. Влас протягивает руку, хватает за шершавый стебель прямо под бутоном и срывает соцветие. Горячее пламя цветка обжигает руку, но он сжимает ладонь ещё сильней. В мгновение ока лес преображается: чернеет, полнится голосами. Парубок бросается прочь.
— Ты куда? — слышится голос Павлы. — Останься со мной!
Но он не оборачивается. Знает, что это Мара-Марена кличет его. Коль встретишься взглядом с гнилыми глазницами, нет такой власти ни на небе, ни на земле, которая сможет вернуть тело из холодного вечного сна.
— Убегаешь? Струсил? — доносится хохот ватаги.
Это он-то испугался?! Злость, гордость и обида клокочут в груди — вот-вот вырвутся и дадут отпор обидчику. Но Влас лишь стискивает зубы и шагает быстрее.
— Власушка, помоги!
Замирает, услышав голос матери. «Помоги, помоги, помоги!» — стучит сердце.«Не оборачивайся!» — звучит у него в голове. Влас стоит в нерешительности. Но тут взгляд его падает на руку, сквозь пальцы которой пробивается жгучий свет драгоценной ноши. Он прижимает кулак к груди и срывается на бег.
— Влас!
На этот раз голос незнакомый, зычный, властный.
— Ты прошёл испытание. Можешь повернуться — я тебя не трону.
Влас оглядывается и торопеет. Сама богиня Марена, окутанная сизой предрассветной дымкой, стоит на лесной тропе. Лицо белое как ясный день, косы черные как смоль, глаза голубые как небесная вода. Солнечными объятиями Дажбога и пламенной любовью Купала обласкана; лютою злобою Чернобога отравлена — прекрасная как жизнь и холодная, словно смерть.
— Спрячь цветок за пазуху, — велит она.
Как только цвет касается груди, обжигает кожу и пускает корни прямо в сердце.
— Теперь огненный свет Перуна будет всегда с тобой. Он откроет тебе любые земные тайны, исполнит всё, что для себя пожелаешь. Но помни: коль пожелаешь что-то для другого иль кто узнает о цветке, он вмиг исчезнет, и ты его больше никогда не найдёшь.
Где-то кукарекает первый петух — с этими словами Марена растворяется в воздухе.
Деревня всё ёщё млеет в предрассветном сне, когда Влас подходит к своему дому. Он видит, как во дворе хлопочет мать. Она всегда ложится после восхода вечерней зори, а встаёт ещё затемно, чтобы успеть всё по хозяйству. Никогда не увидишь её без дела: даже когда присаживается отдохнуть, занята то штопаньем, то вышивкой, то плетением. Плечи ссутулены от многолетнего тяжкого труда, а руки… ах, эти руки! Чёрные от земли, потрескавшиеся и пахнущие хлебом. В детстве Влас любил зарыться в них лицом и вдыхать этот божественный запах — сразу все страхи отступали, а невзгоды уходили прочь. Как же ему хочется помочь матери, облегчить её ношу. Но если он это сделает, цветок сразу исчезнет. А он ведь ещё так молод — ничего в жизни не видел! «Вот постранствую немного, на людей посмотрю, себя покажу, а затем вернусь домой и матери достойную старость обеспечу», — думает он. Только попрощаться подойти не смеет — страшится расспросов да причитаний. Уж лучше так, по-тихому, из деревни уйти.
Проходит год за годом, а Влас как перекати-поле всё ездит и ездит из одного края в другой. Нигде надолго не задерживается, ни с кем близкого товарищества не водит — боится, что кто-то прознает, откуда у него такие богатства. Сам он — великий пан в одеждах из тканей заморских, и кони его лучшие, и экипаж великолепный, и пиршества роскошные ему по карману. Однако бедным он никогда не подаёт — помнит слова Марены. Уж сколько раз порывался вернуться домой, но всё ему кажется, что не нажился он ещё. Годик-другой пусть родные потерпят — воздастся им сторицей. И вот уже самые изысканные яства кажутся Власу безвкусными, а развлечения — скучными. Вдруг вспоминает он мамины руки. Как же хочется обнять её, уронить голову ей на плечо. Тоска снедает его душу.
Кажется, в родной деревне ничего не изменилось, только дороги чуть глубже вгрызлись в землю да на лицах знакомых людей добавилось морщин. Тепло разливается по телу Власа с каждым шагом, приближающим его к дому. Ещё несколько поворотов, и покажется хата, опрятная, свежевыбеленная, разрисованная пышными цветами вокруг двери и оконниц. Однако за покосившимся забором его ждёт совсем другая картина: дом осел и посерел, крыша прогнила, а огород зарос сорняками. Влас топчется у двери, но страшится зайти.
— Пан, здесь давно уж никто не живёт, — окликает сосед, не узнав его.
— Куда же они подевались? — спрашивает Влас.
— Померли много лет назад. Жила тут семья с единственным сыном, да сгинул он на Купала, когда было ему пятнадцать лет от роду. Родители по нему так убивались, что уже осенью мать отправилась в вырий, а весной и отец за ней последовал.
— Ты куда? — слышится голос Павлы. — Останься со мной!
Но он не оборачивается. Знает, что это Мара-Марена кличет его. Коль встретишься взглядом с гнилыми глазницами, нет такой власти ни на небе, ни на земле, которая сможет вернуть тело из холодного вечного сна.
— Убегаешь? Струсил? — доносится хохот ватаги.
Это он-то испугался?! Злость, гордость и обида клокочут в груди — вот-вот вырвутся и дадут отпор обидчику. Но Влас лишь стискивает зубы и шагает быстрее.
— Власушка, помоги!
Замирает, услышав голос матери. «Помоги, помоги, помоги!» — стучит сердце.«Не оборачивайся!» — звучит у него в голове. Влас стоит в нерешительности. Но тут взгляд его падает на руку, сквозь пальцы которой пробивается жгучий свет драгоценной ноши. Он прижимает кулак к груди и срывается на бег.
— Влас!
На этот раз голос незнакомый, зычный, властный.
— Ты прошёл испытание. Можешь повернуться — я тебя не трону.
Влас оглядывается и торопеет. Сама богиня Марена, окутанная сизой предрассветной дымкой, стоит на лесной тропе. Лицо белое как ясный день, косы черные как смоль, глаза голубые как небесная вода. Солнечными объятиями Дажбога и пламенной любовью Купала обласкана; лютою злобою Чернобога отравлена — прекрасная как жизнь и холодная, словно смерть.
— Спрячь цветок за пазуху, — велит она.
Как только цвет касается груди, обжигает кожу и пускает корни прямо в сердце.
— Теперь огненный свет Перуна будет всегда с тобой. Он откроет тебе любые земные тайны, исполнит всё, что для себя пожелаешь. Но помни: коль пожелаешь что-то для другого иль кто узнает о цветке, он вмиг исчезнет, и ты его больше никогда не найдёшь.
Где-то кукарекает первый петух — с этими словами Марена растворяется в воздухе.
Деревня всё ёщё млеет в предрассветном сне, когда Влас подходит к своему дому. Он видит, как во дворе хлопочет мать. Она всегда ложится после восхода вечерней зори, а встаёт ещё затемно, чтобы успеть всё по хозяйству. Никогда не увидишь её без дела: даже когда присаживается отдохнуть, занята то штопаньем, то вышивкой, то плетением. Плечи ссутулены от многолетнего тяжкого труда, а руки… ах, эти руки! Чёрные от земли, потрескавшиеся и пахнущие хлебом. В детстве Влас любил зарыться в них лицом и вдыхать этот божественный запах — сразу все страхи отступали, а невзгоды уходили прочь. Как же ему хочется помочь матери, облегчить её ношу. Но если он это сделает, цветок сразу исчезнет. А он ведь ещё так молод — ничего в жизни не видел! «Вот постранствую немного, на людей посмотрю, себя покажу, а затем вернусь домой и матери достойную старость обеспечу», — думает он. Только попрощаться подойти не смеет — страшится расспросов да причитаний. Уж лучше так, по-тихому, из деревни уйти.
Проходит год за годом, а Влас как перекати-поле всё ездит и ездит из одного края в другой. Нигде надолго не задерживается, ни с кем близкого товарищества не водит — боится, что кто-то прознает, откуда у него такие богатства. Сам он — великий пан в одеждах из тканей заморских, и кони его лучшие, и экипаж великолепный, и пиршества роскошные ему по карману. Однако бедным он никогда не подаёт — помнит слова Марены. Уж сколько раз порывался вернуться домой, но всё ему кажется, что не нажился он ещё. Годик-другой пусть родные потерпят — воздастся им сторицей. И вот уже самые изысканные яства кажутся Власу безвкусными, а развлечения — скучными. Вдруг вспоминает он мамины руки. Как же хочется обнять её, уронить голову ей на плечо. Тоска снедает его душу.
Кажется, в родной деревне ничего не изменилось, только дороги чуть глубже вгрызлись в землю да на лицах знакомых людей добавилось морщин. Тепло разливается по телу Власа с каждым шагом, приближающим его к дому. Ещё несколько поворотов, и покажется хата, опрятная, свежевыбеленная, разрисованная пышными цветами вокруг двери и оконниц. Однако за покосившимся забором его ждёт совсем другая картина: дом осел и посерел, крыша прогнила, а огород зарос сорняками. Влас топчется у двери, но страшится зайти.
— Пан, здесь давно уж никто не живёт, — окликает сосед, не узнав его.
— Куда же они подевались? — спрашивает Влас.
— Померли много лет назад. Жила тут семья с единственным сыном, да сгинул он на Купала, когда было ему пятнадцать лет от роду. Родители по нему так убивались, что уже осенью мать отправилась в вырий, а весной и отец за ней последовал.
Страница 3 из 4
