Я безумно люблю лес. Люблю ходить по мокрой от росы траве, вдыхать живительный воздух хвойных лесов, любоваться на величественные корабельные сосны и кроны дубов…
16 мин, 29 сек 15850
Вдруг я услышал нарастающий шум мотора. Замахав руками, я побежал навстречу спасительному свету фар, но машина тормозить не собиралась.
Оранжевый бензовоз мчался прямо на меня. Я поспешно отошел на обочину и невдалеке увидел красный «Икарус», ехавший в противоположном направлении. Несколько раз вильнув, бензовоз попытался затормозить, но тяжелую канистру вынесло на встречную полосу. «Икарус» был обречен. Со страшным грохотом автобус впечатался в бензовоз, сминаясь в гармошку и разбрызгивая дробленое стекло, потом взорвался.
— Пааааапаа! Спааасиии нааас!
В искореженном, объятом пламенем автобусе корчились близнецы, протягивая в мою сторону обугленные ручонки.
Не разбирая дороги, не обращая внимания на гудящее пламя и лужи бензина, я бросился к смятому «Икарусу»…
Вдруг чья-то рука схватила меня за куртку, рванула назад и повалила на землю.
— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Егo, и да бежат от лица Его ненавидящии Его! — грянул у меня над головой грозный и властный голос.
Крики превратились в неясное бормотание, а пламя начало мигать, как картинка в неисправном телевизоре.
— Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня… — голос продолжал читать 67-й псалом, и наваждение исчезало.
— Дивен Бог во святых Своих, Бог Израилев…
Исчезли обгоревшие остовы машин, исчез огонь и бензиновые пятна, исчезло все, и только заунывный ветер пел грустную свою песню и гнал по темной трассе опавшие листья.
Наконец, я осмелился подняться на ноги. Передо мной в полном, невиданном мной доселе, монашеском облачении стоял бледный иеромонах.
— Смотри, куда ты бежал, — отец Нил вытянул руку вперед. Присмотревшись, я увидел огромный провал в асфальте, на дне которого торчали ввинченные штопором арматуры, валялись обломки камней и асфальта вперемешку с истерзанными скелетами автомобилей. Зажав динамо-фонарик, я направил луч на дорожный знак. «Проезд закрыт, — гласила надпись.»
— Ведутся ремонтные работы«.»
Подхватив меня под руку, монах приложил палец к губам и потянул меня обратно в лес. Мы шли быстро, почти бежали и наконец я увидел деревню. Чернел купол сельской церквушки, поскрипывала сломанная изгородь крайней избы, а чуть поодаль горело окошко дяди Вани: ложился он поздно, внимательно контролируя процесс изготовления самогона на самодельном аппарате.
И я побежал к этому спасительному огоньку. Как и в первый раз, я вдруг был остановлен мощным рывком назад.
— Нет! — одними губами прошептал мой спаситель.
— Не сюда! — добавил он хриплым шепотом.
— Да как это не сюда? Нам что, в лесу оставаться? — я изо всех рвался на свет в окошке, как заправский мотылек.
Больно сжимая за плечо, монах пытался бороться со мной.
— Читай, читай тоже, ты ведь помнишь молитву!
И столько отчаяния, столько мольбы было в его глазах, что я неохотно начал читать, сначала шепотом, а потом во весь голос, один из псалмов, выжженный на старой доске. И к моему удивлению, я действительно помнил его.
— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…
Голос отца Нила присоединился ко мне, и я с ужасом увидел, как заманчивый огонек стал тускнеть, купол превратился в поскрипывающий в ночи шпиль, а облик знакомой деревни начал меняться. Очертания добротных жилых домов смазались и начали проявляться угловатые очертания обгорелых каркасов. До моих ушей начала доносится странная заунывная песня, подхваченная осенним ветром; она металась между темных стволов деревьев, то затихая, то вновь возвращаясь из леса. А из заброшенной деревни несся уже новый куплет скорбных стенаний, заставляя внутренности завязываться узлом, а сердце — сжиматься до размеров горошины.
— Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему, яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих, — изо всех сил старались перекричать мы усиливавшуюся песню-вой.
Голоса приобрели новый оттенок. Теперь песня звучала злобно, рычаще и угрожающе.
— Исчезнитееее… Мыыы низвергнееем вас… Усилия вааашии тщетныыы и бесполезныыы, — вдруг стали понятны слова песни.
Стараясь не слушать, боясь сбиться с текста, я закрыл уши руками. Песня не утихла, но когда упали в темноту последние слова 90-го псалма, голоса перешли на визгливый, истерический вой… и исчезли, внезапно оборвавшись.
Не сговариваясь и даже не переглянувшись, мы продолжили забег по лесу. Ноги уже отказывались меня слушать, переживания последнего часа вымотали до последней капли, и я готов был упасть замертво. Не давал мне этого делать страх потерять из виду развевающиеся впереди меня взмахи черного полотна, которое начиналось со странного оформленного головного убора.
— Помоги! — мысленно взмолился я, не зная кому, но кому-то очень могущественному.
Черная ткань взметнулась у самых глаз, обдавая лицо ветерком. И тут я почувствовал невыразимую легкость в ногах, пот, застилающий глаза высох, а дыхание заметно успокоилось.
Так, на чудесном новом подъеме, казалось бы, иссякших сил, мы добежали до деревни отца Нила.
Оранжевый бензовоз мчался прямо на меня. Я поспешно отошел на обочину и невдалеке увидел красный «Икарус», ехавший в противоположном направлении. Несколько раз вильнув, бензовоз попытался затормозить, но тяжелую канистру вынесло на встречную полосу. «Икарус» был обречен. Со страшным грохотом автобус впечатался в бензовоз, сминаясь в гармошку и разбрызгивая дробленое стекло, потом взорвался.
— Пааааапаа! Спааасиии нааас!
В искореженном, объятом пламенем автобусе корчились близнецы, протягивая в мою сторону обугленные ручонки.
Не разбирая дороги, не обращая внимания на гудящее пламя и лужи бензина, я бросился к смятому «Икарусу»…
Вдруг чья-то рука схватила меня за куртку, рванула назад и повалила на землю.
— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Егo, и да бежат от лица Его ненавидящии Его! — грянул у меня над головой грозный и властный голос.
Крики превратились в неясное бормотание, а пламя начало мигать, как картинка в неисправном телевизоре.
— Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня… — голос продолжал читать 67-й псалом, и наваждение исчезало.
— Дивен Бог во святых Своих, Бог Израилев…
Исчезли обгоревшие остовы машин, исчез огонь и бензиновые пятна, исчезло все, и только заунывный ветер пел грустную свою песню и гнал по темной трассе опавшие листья.
Наконец, я осмелился подняться на ноги. Передо мной в полном, невиданном мной доселе, монашеском облачении стоял бледный иеромонах.
— Смотри, куда ты бежал, — отец Нил вытянул руку вперед. Присмотревшись, я увидел огромный провал в асфальте, на дне которого торчали ввинченные штопором арматуры, валялись обломки камней и асфальта вперемешку с истерзанными скелетами автомобилей. Зажав динамо-фонарик, я направил луч на дорожный знак. «Проезд закрыт, — гласила надпись.»
— Ведутся ремонтные работы«.»
Подхватив меня под руку, монах приложил палец к губам и потянул меня обратно в лес. Мы шли быстро, почти бежали и наконец я увидел деревню. Чернел купол сельской церквушки, поскрипывала сломанная изгородь крайней избы, а чуть поодаль горело окошко дяди Вани: ложился он поздно, внимательно контролируя процесс изготовления самогона на самодельном аппарате.
И я побежал к этому спасительному огоньку. Как и в первый раз, я вдруг был остановлен мощным рывком назад.
— Нет! — одними губами прошептал мой спаситель.
— Не сюда! — добавил он хриплым шепотом.
— Да как это не сюда? Нам что, в лесу оставаться? — я изо всех рвался на свет в окошке, как заправский мотылек.
Больно сжимая за плечо, монах пытался бороться со мной.
— Читай, читай тоже, ты ведь помнишь молитву!
И столько отчаяния, столько мольбы было в его глазах, что я неохотно начал читать, сначала шепотом, а потом во весь голос, один из псалмов, выжженный на старой доске. И к моему удивлению, я действительно помнил его.
— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…
Голос отца Нила присоединился ко мне, и я с ужасом увидел, как заманчивый огонек стал тускнеть, купол превратился в поскрипывающий в ночи шпиль, а облик знакомой деревни начал меняться. Очертания добротных жилых домов смазались и начали проявляться угловатые очертания обгорелых каркасов. До моих ушей начала доносится странная заунывная песня, подхваченная осенним ветром; она металась между темных стволов деревьев, то затихая, то вновь возвращаясь из леса. А из заброшенной деревни несся уже новый куплет скорбных стенаний, заставляя внутренности завязываться узлом, а сердце — сжиматься до размеров горошины.
— Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему, яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих, — изо всех сил старались перекричать мы усиливавшуюся песню-вой.
Голоса приобрели новый оттенок. Теперь песня звучала злобно, рычаще и угрожающе.
— Исчезнитееее… Мыыы низвергнееем вас… Усилия вааашии тщетныыы и бесполезныыы, — вдруг стали понятны слова песни.
Стараясь не слушать, боясь сбиться с текста, я закрыл уши руками. Песня не утихла, но когда упали в темноту последние слова 90-го псалма, голоса перешли на визгливый, истерический вой… и исчезли, внезапно оборвавшись.
Не сговариваясь и даже не переглянувшись, мы продолжили забег по лесу. Ноги уже отказывались меня слушать, переживания последнего часа вымотали до последней капли, и я готов был упасть замертво. Не давал мне этого делать страх потерять из виду развевающиеся впереди меня взмахи черного полотна, которое начиналось со странного оформленного головного убора.
— Помоги! — мысленно взмолился я, не зная кому, но кому-то очень могущественному.
Черная ткань взметнулась у самых глаз, обдавая лицо ветерком. И тут я почувствовал невыразимую легкость в ногах, пот, застилающий глаза высох, а дыхание заметно успокоилось.
Так, на чудесном новом подъеме, казалось бы, иссякших сил, мы добежали до деревни отца Нила.
Страница 3 из 5
