Фандом: Ориджиналы. Ники хотел заглушить голоса в голове, а Вальдемар просто хотел получить назад одну свою вещицу. А то, что Смерть чего-то хотела, — так это ещё доказать надо.
81 мин, 55 сек 6118
— Не могу утверждать наверняка, — он мысленно выбранил себя за каждую заминку в предложении, — но вполне возможно.
— Тогда вот моя цена за твоё перо, Вальдемар.
Вельд неодобрительно качнул головой. Мальчишка, сам того не понимая, собирается отдать уникальные способности, не получив взамен ничего.
— Подумай, о чём попросил. Ведь дар делает тебя уникальным.
— Я не хочу, чтобы уникальным меня делало именно это, — решительно парировал Ники. В эту секунду всё в нём словно бы наполнилось внутренней силой и казалось куда красивее — от слабого подбородка до глаз-блюдец и нелепой причёски, в которой смешались пряди натурального цвета ржавчины и выцветшие чёрные. — Эти способности не принесли мне ровным счётом ничего хорошего или полезного… так что толку в их уникальности?
— Что ж… — Вельд склонил голову, криво усмехаясь. — Да будет так.
Прежде, чем исчезнуть, он услышал недовольный голос:
— Уберите пафос, он воняет.
Люциан появился рядом через несколько минут после его возвращения, испытующе оглядывая и всем своим видом не предвещая для него, Вельда, ничего хорошего.
— Что?
— Не прикидывайся дурачком, Вальдемар. Тебе не идёт, — в голосе его звучала плохо скрываемая ярость. Вельд прекрасно понимал, что своему любимцу Смерть даёт куда большую свободу эмоций. Но теперь он понимал, что и сам Люциан платит за эту её щедрость. Платит полным, абсолютным подчинением.
— Что я сделал не так?
— Ты всё сделал не так! Всё! — голос Люциана сорвался почти на визг. — Я и представить не мог, что ты — ты, отвратительный педант! — нарушишь непреложное правило и сунешься к мальчишке!
— Я посчитал это нарушение несущественным, если он всё равно знает о нас.
— Дело не в том, знает ли о нас смертный, Вельд, — продолжил он более спокойно и мрачно. — Ты не представляешь, что натворил.
В изящной не по-мужски руке Люциана возникло зеркало — никаких изысков и даже рамы, просто прямоугольник стекла с обточенными краями.
— Дохни на него, раз уж снова дышишь.
Заметил, разумеется. Вельд взял протянутое зеркало и, чувствуя себя по-дурацки, дохнул…
— Запотело?
Он покачал головой, озадаченно взглянув на Люциана.
— Потому что ты не дышишь, дубина! — раздражённо воскликнул наместник Смерти; зеркало рассыпалось на мельчайшие частички серебристого праха. — Грудь твоя не ходит ходуном, диафрагма не работает, лёгкие не… Ты по-прежнему мёртв!
— Тогда откуда ты…
— Оттуда, что не ты первый и, к сожалению, не ты последний. Но, тьма побери, это не должен был оказаться ты!
Люциан неторопливо прошёлся по кабинету, шелестя полами длинной тяжёлой накидки. Дойдя до двери, обернулся и продолжил:
— Это случается нечасто, и каждый случай я старался заминать без малейшей огласки. Госпожа называет это фантомными болями. Понятие, сродни понятию человеческому… Только у жнеца боль не в ампутированной конечности, нет… У жнеца ведь ампутированы чувства.
— Я не чувствую никакой боли, — Вельд действительно не чувствовал ничего, кроме замешательства.
— Торопиться тебе некуда, друг мой, — никогда ещё ухмыляющийся алый рот Люциана так не напоминал рваную рану. — Впрочем, процесс ещё можно остановить, если тебе не придёт в голову снова связываться с живыми. Но это отнюдь не всегда удавалось.
— Даже Смерти?
— Даже мне.
Оба они резко повернулись на голос, выпрямившись и уважительно склонив головы.
— Приветствую вас, дети мои.
На этой фразе в голове Вальдемара вдруг зазвучал ломкий юношеский голос, говорящий «Уберите пафос, он воняет».
Смерть была невысокой, невзрачной девушкой с болезненно худым лицом, с подбородка и до пят укутанной в несколько слоёв тяжёлого чёрного бархата — потому жнецы и носили чёрное, что это был цвет их госпожи, который делал эту самую госпожу совсем уж похожей на живого мертвеца. От шеи и до самого пояса шли ряды тусклых чёрных жемчужин — поговаривали, что в нити их всего шестьсот шестьдесят семь, и будто этими бусами Смерть самолично душит тех немногих, кому по списку предназначена смерть во сне.
— Не спеши обвинять Вальдемара в его опрометчивом поступке, дорогой мой Люциан, — это могло бы быть сказано тоном заботливой мамаши или проповедницы, если бы у Смерти не было такого монотонного, утробного, скудного интонациями голоса. Если бы у неё был тон. — В конце концов, судьба всё оборачивает нам на пользу.
— О, сказали бы вы это мойрам, — с сарказмом промолвил Люциан, и её синюшные губы искривил намёк на усмешку.
— Мойры не властны над судьбой, несмотря на всю их самодеятельность. Судьба — нечто настолько же незыблемое, насколько Тьма и Свет. Но речь совсем не о том. Вальдемар…
— Госпожа? — бесстрастно переспросил Вельд.
— Мальчик назначил цену за твоё перо. И сделал предложение, от которого мы просто не имеем права отказаться.
— Он ещё может передумать…
— Он не передумает, — осекла Смерть. — Дар тяготит его. В конце концов, это непомерная ноша для простого смертного, — видеть и слышать одновременно.
— Что я должен сделать? — почти обреченно осведомился он.
— Тогда вот моя цена за твоё перо, Вальдемар.
Вельд неодобрительно качнул головой. Мальчишка, сам того не понимая, собирается отдать уникальные способности, не получив взамен ничего.
— Подумай, о чём попросил. Ведь дар делает тебя уникальным.
— Я не хочу, чтобы уникальным меня делало именно это, — решительно парировал Ники. В эту секунду всё в нём словно бы наполнилось внутренней силой и казалось куда красивее — от слабого подбородка до глаз-блюдец и нелепой причёски, в которой смешались пряди натурального цвета ржавчины и выцветшие чёрные. — Эти способности не принесли мне ровным счётом ничего хорошего или полезного… так что толку в их уникальности?
— Что ж… — Вельд склонил голову, криво усмехаясь. — Да будет так.
Прежде, чем исчезнуть, он услышал недовольный голос:
— Уберите пафос, он воняет.
Люциан появился рядом через несколько минут после его возвращения, испытующе оглядывая и всем своим видом не предвещая для него, Вельда, ничего хорошего.
— Что?
— Не прикидывайся дурачком, Вальдемар. Тебе не идёт, — в голосе его звучала плохо скрываемая ярость. Вельд прекрасно понимал, что своему любимцу Смерть даёт куда большую свободу эмоций. Но теперь он понимал, что и сам Люциан платит за эту её щедрость. Платит полным, абсолютным подчинением.
— Что я сделал не так?
— Ты всё сделал не так! Всё! — голос Люциана сорвался почти на визг. — Я и представить не мог, что ты — ты, отвратительный педант! — нарушишь непреложное правило и сунешься к мальчишке!
— Я посчитал это нарушение несущественным, если он всё равно знает о нас.
— Дело не в том, знает ли о нас смертный, Вельд, — продолжил он более спокойно и мрачно. — Ты не представляешь, что натворил.
В изящной не по-мужски руке Люциана возникло зеркало — никаких изысков и даже рамы, просто прямоугольник стекла с обточенными краями.
— Дохни на него, раз уж снова дышишь.
Заметил, разумеется. Вельд взял протянутое зеркало и, чувствуя себя по-дурацки, дохнул…
— Запотело?
Он покачал головой, озадаченно взглянув на Люциана.
— Потому что ты не дышишь, дубина! — раздражённо воскликнул наместник Смерти; зеркало рассыпалось на мельчайшие частички серебристого праха. — Грудь твоя не ходит ходуном, диафрагма не работает, лёгкие не… Ты по-прежнему мёртв!
— Тогда откуда ты…
— Оттуда, что не ты первый и, к сожалению, не ты последний. Но, тьма побери, это не должен был оказаться ты!
Люциан неторопливо прошёлся по кабинету, шелестя полами длинной тяжёлой накидки. Дойдя до двери, обернулся и продолжил:
— Это случается нечасто, и каждый случай я старался заминать без малейшей огласки. Госпожа называет это фантомными болями. Понятие, сродни понятию человеческому… Только у жнеца боль не в ампутированной конечности, нет… У жнеца ведь ампутированы чувства.
— Я не чувствую никакой боли, — Вельд действительно не чувствовал ничего, кроме замешательства.
— Торопиться тебе некуда, друг мой, — никогда ещё ухмыляющийся алый рот Люциана так не напоминал рваную рану. — Впрочем, процесс ещё можно остановить, если тебе не придёт в голову снова связываться с живыми. Но это отнюдь не всегда удавалось.
— Даже Смерти?
— Даже мне.
Оба они резко повернулись на голос, выпрямившись и уважительно склонив головы.
— Приветствую вас, дети мои.
На этой фразе в голове Вальдемара вдруг зазвучал ломкий юношеский голос, говорящий «Уберите пафос, он воняет».
Смерть была невысокой, невзрачной девушкой с болезненно худым лицом, с подбородка и до пят укутанной в несколько слоёв тяжёлого чёрного бархата — потому жнецы и носили чёрное, что это был цвет их госпожи, который делал эту самую госпожу совсем уж похожей на живого мертвеца. От шеи и до самого пояса шли ряды тусклых чёрных жемчужин — поговаривали, что в нити их всего шестьсот шестьдесят семь, и будто этими бусами Смерть самолично душит тех немногих, кому по списку предназначена смерть во сне.
— Не спеши обвинять Вальдемара в его опрометчивом поступке, дорогой мой Люциан, — это могло бы быть сказано тоном заботливой мамаши или проповедницы, если бы у Смерти не было такого монотонного, утробного, скудного интонациями голоса. Если бы у неё был тон. — В конце концов, судьба всё оборачивает нам на пользу.
— О, сказали бы вы это мойрам, — с сарказмом промолвил Люциан, и её синюшные губы искривил намёк на усмешку.
— Мойры не властны над судьбой, несмотря на всю их самодеятельность. Судьба — нечто настолько же незыблемое, насколько Тьма и Свет. Но речь совсем не о том. Вальдемар…
— Госпожа? — бесстрастно переспросил Вельд.
— Мальчик назначил цену за твоё перо. И сделал предложение, от которого мы просто не имеем права отказаться.
— Он ещё может передумать…
— Он не передумает, — осекла Смерть. — Дар тяготит его. В конце концов, это непомерная ноша для простого смертного, — видеть и слышать одновременно.
— Что я должен сделать? — почти обреченно осведомился он.
Страница 13 из 23
