Фандом: Ориджиналы. Ники хотел заглушить голоса в голове, а Вальдемар просто хотел получить назад одну свою вещицу. А то, что Смерть чего-то хотела, — так это ещё доказать надо.
81 мин, 55 сек 6119
— Пока что твоя задача — заставить Никиту довериться тебе. Тебя будет тянуть к месту хранения пера, но влечение это даёт и обратный эффект, так что ничего сложного.
— И что потом?
Выпуклые, белёсые глаза Смерти на секунду словно бы заволокла недобрая маслянистая дымка. Но секунду спустя они снова застекленели, и Вальдемар решил, что ему померещилось.
— Вот когда наступит это «потом», тогда я скажу тебе, что делать.
Вельд кивнул, отмечая жутко недовольное выражение, застывшее на лице Люциана. Было у него такое подозрение, что это «потом» окажется весьма и весьма нелицеприятным. Не было лишь выбора…
Впрочем, выбор здесь был ни к месту.
— Так что же, я теперь состою нянькой при смертном мальчишке? — чуть надменно уточнил он. — Но кто-то же должен заниматься делами исполнительного отдела канцелярии; не то чтобы я не рад избавиться от выгуливания стажёров…
— Лукреция, я полагаю, достаточно компетентна, — холодные глаза явственно говорили: «Незаменимых не бывает, Вальдемар». Сегодня этот взгляд не уязвлял так, как это обычно бывало; мелькнула лишь дурацкая мысль, что глаза Смерти напоминают мутные стекляшки.
— Больше вопросов, полагаю, не последует?
— Нет, госпожа. Я всё понял.
Очередная ложь. Вельд уже ни черта не понимал.
Кац пах куревом и немного — перегаром. И был жутко встрёпан. И вообще, рожа у него была похмельная. Но, к неудовольствию Ники, менее привлекательным Кац от этого не становился. Это как… ну, рисование, например, — кто-то может, а кто-то нет. Вот так и с привлекательностью: кто-то — хронически клёвый Андрей Кац, а кто-то — неуклюжий, угрюмый Никита Орлов.
«Так… ты пришел сюда не ради окончательного обращения в пидораса», — поспешил Ники одёрнуть себя.
— Я не помешал? — хмурясь, спросил он, бредя на кухню вслед за Андреем.
— Нет… Нет, конечно, не помешал! — поспешил заверить Кац. — Я рад тебя видеть, правда…
Ники видел, что он правда был рад. Но лучше бы врал, право слово.
— Кофе будешь?
— Да не суетись ты, — сев на край диванчика в углу кухни, Ники недовольно поморщился. — Впрочем, ладно, давай кофе.
Стараясь внять призыву не суетиться, Кац с прилежным видом вылил из турки остатки недавно сваренного кофе и поставил перед ним чашку. Потом замер между мойкой и плитой, поближе к вытяжке, и закурил свой Parliament.
— Хреново выглядишь, — сообщил он, внимательно оглядев Никиту. Тот вздохнул.
— Не все могут выглядеть охуенно круглые сутки, знаешь ли. И вообще… посмотрел бы я на тебя, если бы ты постоянно ловил глюки.
— Глюки?
— Ага. Только не делай вид, что ничего не понял. Сам же сказал, что нельзя называть им своего имени, — значит, тоже их видишь.
— Так ты их видишь?
— Вижу. Слышу. После того, как меня вытащили с того света.
— Нет. Нет, Ники… Я их, к счастью, не вижу и не видел никогда. Только так называемых жнецов, да и то лишь по их прихоти, — Кац нервно усмехнулся. — Слышу тоже редко. Только чувствую. Но живых людей чувствовать гораздо легче, чем мёртвых.
— И как долго у тебя это?
Он медленно провёл ладонью по взъерошенным кудрям. А потом уверенно ответил:
— Сколько себя помню.
— А… господи, — поражённо выдохнул Ники, чуть подавшись вперёд и сжав в кулаки лежащие на коленях кисти рук.
Сколько себя помню. Кацу было, кажется, двадцать четыре. Неудивительно, что он так спокойно говорит обо всём этом… как о само собой разумеющемся.
— Как ты выжил с этим?
Андрей непонимающе нахмурил брови. После чего — подумать только! — улыбнулся. У Ники кровь прилила к щекам; эту улыбку он уже видел, когда чуть похмельным утром сидел на кровати Каца — закутанный в одеяло так, что торчит одно лицо, да смущённый дальше некуда.
Ники подумал, что, пожалуй, оторвёт ему яйца, если за улыбкой последуют прочие детали того утра.
— Разумеется, ты напуган, — это, впрочем, Кац произнёс уже вполне серьёзно. — А я, знаешь, всё никак не мог ощутить причину твоего состояния. Чувствовал ведь, что дело не только в смерти Игоря…
— А если задуматься, то именно в ней, — возразил Орлов. Чтобы чем-то занять руки, он принялся размешивать кофе ложечкой. Тема была скользкой; чего доброго, Кац опять примется орать. Ну его… — Он теперь один из них… Игорь.
Тёмные глаза Каца в ужасе распахнулись.
— Не может этого быть. Я бы почувствовал.
— Да не призрак же. Жнец.
— И подавно нет! — он всё же вышел из себя. — Он не мог! Игорь за всю свою жизнь не совершил сколько-нибудь дурного поступка!
— Может, ты о нём чего-то не знаешь? Или это не единственный путь?
— Как же… — проворчал Кац, с остервенением утрамбовывая в пепельнице окурок. — Не связывался бы ты с ними. Пусть даже это был бы Игорь…
— Почему? — с любопытством поинтересовался Ники. Как бы он ни пытался выкинуть из головы жнеца по имени Вальдемар, сделать это не удавалось. Где-то на дне разума затаилось смутное опасение, что Ники слишком глубоко нырнул, окунувшись в омут личности Вальдемара. Изнутри он казался бескрайним тёмным лабиринтом, в котором путеводной нитью было глянцеватое перо, плавно сужающееся к кончику.
— И что потом?
Выпуклые, белёсые глаза Смерти на секунду словно бы заволокла недобрая маслянистая дымка. Но секунду спустя они снова застекленели, и Вальдемар решил, что ему померещилось.
— Вот когда наступит это «потом», тогда я скажу тебе, что делать.
Вельд кивнул, отмечая жутко недовольное выражение, застывшее на лице Люциана. Было у него такое подозрение, что это «потом» окажется весьма и весьма нелицеприятным. Не было лишь выбора…
Впрочем, выбор здесь был ни к месту.
— Так что же, я теперь состою нянькой при смертном мальчишке? — чуть надменно уточнил он. — Но кто-то же должен заниматься делами исполнительного отдела канцелярии; не то чтобы я не рад избавиться от выгуливания стажёров…
— Лукреция, я полагаю, достаточно компетентна, — холодные глаза явственно говорили: «Незаменимых не бывает, Вальдемар». Сегодня этот взгляд не уязвлял так, как это обычно бывало; мелькнула лишь дурацкая мысль, что глаза Смерти напоминают мутные стекляшки.
— Больше вопросов, полагаю, не последует?
— Нет, госпожа. Я всё понял.
Очередная ложь. Вельд уже ни черта не понимал.
Кац пах куревом и немного — перегаром. И был жутко встрёпан. И вообще, рожа у него была похмельная. Но, к неудовольствию Ники, менее привлекательным Кац от этого не становился. Это как… ну, рисование, например, — кто-то может, а кто-то нет. Вот так и с привлекательностью: кто-то — хронически клёвый Андрей Кац, а кто-то — неуклюжий, угрюмый Никита Орлов.
«Так… ты пришел сюда не ради окончательного обращения в пидораса», — поспешил Ники одёрнуть себя.
— Я не помешал? — хмурясь, спросил он, бредя на кухню вслед за Андреем.
— Нет… Нет, конечно, не помешал! — поспешил заверить Кац. — Я рад тебя видеть, правда…
Ники видел, что он правда был рад. Но лучше бы врал, право слово.
— Кофе будешь?
— Да не суетись ты, — сев на край диванчика в углу кухни, Ники недовольно поморщился. — Впрочем, ладно, давай кофе.
Стараясь внять призыву не суетиться, Кац с прилежным видом вылил из турки остатки недавно сваренного кофе и поставил перед ним чашку. Потом замер между мойкой и плитой, поближе к вытяжке, и закурил свой Parliament.
— Хреново выглядишь, — сообщил он, внимательно оглядев Никиту. Тот вздохнул.
— Не все могут выглядеть охуенно круглые сутки, знаешь ли. И вообще… посмотрел бы я на тебя, если бы ты постоянно ловил глюки.
— Глюки?
— Ага. Только не делай вид, что ничего не понял. Сам же сказал, что нельзя называть им своего имени, — значит, тоже их видишь.
— Так ты их видишь?
— Вижу. Слышу. После того, как меня вытащили с того света.
— Нет. Нет, Ники… Я их, к счастью, не вижу и не видел никогда. Только так называемых жнецов, да и то лишь по их прихоти, — Кац нервно усмехнулся. — Слышу тоже редко. Только чувствую. Но живых людей чувствовать гораздо легче, чем мёртвых.
— И как долго у тебя это?
Он медленно провёл ладонью по взъерошенным кудрям. А потом уверенно ответил:
— Сколько себя помню.
— А… господи, — поражённо выдохнул Ники, чуть подавшись вперёд и сжав в кулаки лежащие на коленях кисти рук.
Сколько себя помню. Кацу было, кажется, двадцать четыре. Неудивительно, что он так спокойно говорит обо всём этом… как о само собой разумеющемся.
— Как ты выжил с этим?
Андрей непонимающе нахмурил брови. После чего — подумать только! — улыбнулся. У Ники кровь прилила к щекам; эту улыбку он уже видел, когда чуть похмельным утром сидел на кровати Каца — закутанный в одеяло так, что торчит одно лицо, да смущённый дальше некуда.
Ники подумал, что, пожалуй, оторвёт ему яйца, если за улыбкой последуют прочие детали того утра.
— Разумеется, ты напуган, — это, впрочем, Кац произнёс уже вполне серьёзно. — А я, знаешь, всё никак не мог ощутить причину твоего состояния. Чувствовал ведь, что дело не только в смерти Игоря…
— А если задуматься, то именно в ней, — возразил Орлов. Чтобы чем-то занять руки, он принялся размешивать кофе ложечкой. Тема была скользкой; чего доброго, Кац опять примется орать. Ну его… — Он теперь один из них… Игорь.
Тёмные глаза Каца в ужасе распахнулись.
— Не может этого быть. Я бы почувствовал.
— Да не призрак же. Жнец.
— И подавно нет! — он всё же вышел из себя. — Он не мог! Игорь за всю свою жизнь не совершил сколько-нибудь дурного поступка!
— Может, ты о нём чего-то не знаешь? Или это не единственный путь?
— Как же… — проворчал Кац, с остервенением утрамбовывая в пепельнице окурок. — Не связывался бы ты с ними. Пусть даже это был бы Игорь…
— Почему? — с любопытством поинтересовался Ники. Как бы он ни пытался выкинуть из головы жнеца по имени Вальдемар, сделать это не удавалось. Где-то на дне разума затаилось смутное опасение, что Ники слишком глубоко нырнул, окунувшись в омут личности Вальдемара. Изнутри он казался бескрайним тёмным лабиринтом, в котором путеводной нитью было глянцеватое перо, плавно сужающееся к кончику.
Страница 14 из 23
