Фандом: Ориджиналы. Судьбу твою определяет множество условностей. Есть долг перед родом, перед людьми, живущими на землях майората, перед своей совестью. А еще есть долг перед землей, на которой ты родился и вырос. И, когда тебя разрывает надвое противоречие меж долгом и любовью, выбирать больно и безумно тяжело. Что ты выберешь, прощаясь с детством, нехин?
418 мин, 39 сек 18418
Короткий осенний день майнул … над долинами белым крылом и угасал, небо потихоньку наливалось алым жаром, а пятиглавая вершина Янтора полыхала нестерпимо, словно вместо льда ее облекало расплавленное золото. Кроме этого небесного огня был и земной: на каждом окне трепетали язычками пламени свечи, толстые, из золотистого и белого воска, чтоб горели всю ночь до самого утра. Горцы верили, что в эту ночь к их окнам слетятся духи предков проверять, как живется потомкам, все ли хорошо у них, дать совет во сне или отругать. Считалось, что увиденный этой ночью сон обязательно сбудется или хоть даст подсказку о будущем. Поэтому на площадь собирались рано, на закате. Да, танцевать будут дотемна, но осенняя ночь — долгая, не то что летняя. Разойдутся, наплясавшись, поспать успеют все.
Появление на празднике нехо встретили со сдержанным восторгом. Пока тот ходил по городу, наблюдая за гуляниями, с ним в основном раскланивались, но старались не докучать. На площадь же откуда-то принесли массивное деревянное кресло, поставили на крыльцо одного из домов, чтобы нехо мог сесть со всем удобством, а ему никто не мешал, не смущал и не путал ветра. Ну и чтобы танцующим он тоже не мешал, стоя столбом посреди площади — не в этот день.
Единственный раз его потревожили, когда пришла пора зажигать костер. Подошел градоправитель, протянул мешочек с огнивом — но нехо властным жестом указал на сына. И градоправитель повиновался, пожалуй, даже больше с охотой, нежели по приказу. Аэно с коротким поклоном принял у него два незапамятной древности кремня, почти стершиеся, — видно, скоро придется искать новые, — опустился на колени у исполинского костра, для которого в этот раз жители города и окрестных селений, горных ата и ата-ана, хуторов на несколько семей, не пожалели дров. Он знал, что каждый считал своим долгом принести хоть щепочку, хоть веточку, хоть малое полешко. Конечно, не все пошло в общий костер, с чего-то ведь и другие тринадцать надо было складывать, но и они сегодня выглядели повнушительнее. Искры щедрым огненным веером рассыпались из-под кремней, мгновенно занялась растопка внутри костровой башни. Полыхнуло ярко, жарко, будто прикованные к разгорающемуся огню взгляды подпитывали пламя не хуже дерева. Кто-то подхватил заранее уложенный с краю факел, понес к маленькому костру, кто-то взял следующий… Мелодия взвилась в воздух почти одновременно, музыканты спешили урвать первенство, выразить восторг первыми. Огонь пылал — и пылали люди, смеясь звонко и искренне, отбросив все плохое. Не сегодня, не в этот вечер, не в эту ночь.
Кэльх танцевал вместе со всеми, впитывая в себя, добавляя последние искры к готовящему вырваться на волю пожару. Сколько мог вместить, сколько мог удержать, не больше, но и не меньше. Рядом то и дело мелькали выгоревшие до золотистого волосы Аэно, тот тоже запрокидывал голову, отбивал каблуками такт, веселясь, чувствуя людское настроение.
Костер, уж на что был большой, прогорел быстро, но Кэльх не сразу пошел на угли. Отошел к нехо Аирэну, присел на ступень крыльца, осторожно лаская рвущуюся на волю силу. И решительно скинул всю лишнюю одежду, оставшись, как по весне, в штанах и рубахе, только чтобы не смущать людей. Взглянул напоследок на нехо, на Аэно, вынырнувшего из толпы, отдуваясь, вставшего рядом с отцом, — и шагнул к костру. Люди расступались перед огневиком, расходились в стороны и замирали, обращая на него взгляды. А Кэльх уже и не чуял этого. Его вела сила, зов Стихий, которому он охотно подчинялся. Земля звала, она хотела еще огня, согреться, расцвести окончательно — и Кэльх щедро дарил ей искомое, сколько мог, как мог, отдаваясь пляске до тех пор, пока не закончились силы.
Заемные силы.
Стихия отхлынула буквально на мгновение, позволяя принять решение, позволяя повернуться, оглядеться вокруг, увидеть обращенные к нему лица. Если он остановится сейчас — огня не хватит. Если остановится сейчас — будет плохо. Кто-то не согреется, не переживет зиму, не доживет до весны.
И Кэльх снова позволил стихии увлечь себя, горя уже сам. Только вспыхнула над волосами огненная корона.
Аэно, только что с непередаваемым восторгом и восхищением смотревшему на то, как танцует учитель, внезапно стало страшно, так страшно, что и не передать, от того, как вдруг изменилось течение танца. Или не оно? Он буквально упал на ступеньку крыльца, стягивая сапоги, оборвал петлю на уне, бросил ее под ноги отцу, не оглянувшись на него. Уже на бегу содрал с волос заколку, не почувствовав мгновения боли от выдернутых волосков, запутавшихся в ней.
Появление на празднике нехо встретили со сдержанным восторгом. Пока тот ходил по городу, наблюдая за гуляниями, с ним в основном раскланивались, но старались не докучать. На площадь же откуда-то принесли массивное деревянное кресло, поставили на крыльцо одного из домов, чтобы нехо мог сесть со всем удобством, а ему никто не мешал, не смущал и не путал ветра. Ну и чтобы танцующим он тоже не мешал, стоя столбом посреди площади — не в этот день.
Единственный раз его потревожили, когда пришла пора зажигать костер. Подошел градоправитель, протянул мешочек с огнивом — но нехо властным жестом указал на сына. И градоправитель повиновался, пожалуй, даже больше с охотой, нежели по приказу. Аэно с коротким поклоном принял у него два незапамятной древности кремня, почти стершиеся, — видно, скоро придется искать новые, — опустился на колени у исполинского костра, для которого в этот раз жители города и окрестных селений, горных ата и ата-ана, хуторов на несколько семей, не пожалели дров. Он знал, что каждый считал своим долгом принести хоть щепочку, хоть веточку, хоть малое полешко. Конечно, не все пошло в общий костер, с чего-то ведь и другие тринадцать надо было складывать, но и они сегодня выглядели повнушительнее. Искры щедрым огненным веером рассыпались из-под кремней, мгновенно занялась растопка внутри костровой башни. Полыхнуло ярко, жарко, будто прикованные к разгорающемуся огню взгляды подпитывали пламя не хуже дерева. Кто-то подхватил заранее уложенный с краю факел, понес к маленькому костру, кто-то взял следующий… Мелодия взвилась в воздух почти одновременно, музыканты спешили урвать первенство, выразить восторг первыми. Огонь пылал — и пылали люди, смеясь звонко и искренне, отбросив все плохое. Не сегодня, не в этот вечер, не в эту ночь.
Кэльх танцевал вместе со всеми, впитывая в себя, добавляя последние искры к готовящему вырваться на волю пожару. Сколько мог вместить, сколько мог удержать, не больше, но и не меньше. Рядом то и дело мелькали выгоревшие до золотистого волосы Аэно, тот тоже запрокидывал голову, отбивал каблуками такт, веселясь, чувствуя людское настроение.
Костер, уж на что был большой, прогорел быстро, но Кэльх не сразу пошел на угли. Отошел к нехо Аирэну, присел на ступень крыльца, осторожно лаская рвущуюся на волю силу. И решительно скинул всю лишнюю одежду, оставшись, как по весне, в штанах и рубахе, только чтобы не смущать людей. Взглянул напоследок на нехо, на Аэно, вынырнувшего из толпы, отдуваясь, вставшего рядом с отцом, — и шагнул к костру. Люди расступались перед огневиком, расходились в стороны и замирали, обращая на него взгляды. А Кэльх уже и не чуял этого. Его вела сила, зов Стихий, которому он охотно подчинялся. Земля звала, она хотела еще огня, согреться, расцвести окончательно — и Кэльх щедро дарил ей искомое, сколько мог, как мог, отдаваясь пляске до тех пор, пока не закончились силы.
Заемные силы.
Стихия отхлынула буквально на мгновение, позволяя принять решение, позволяя повернуться, оглядеться вокруг, увидеть обращенные к нему лица. Если он остановится сейчас — огня не хватит. Если остановится сейчас — будет плохо. Кто-то не согреется, не переживет зиму, не доживет до весны.
И Кэльх снова позволил стихии увлечь себя, горя уже сам. Только вспыхнула над волосами огненная корона.
Аэно, только что с непередаваемым восторгом и восхищением смотревшему на то, как танцует учитель, внезапно стало страшно, так страшно, что и не передать, от того, как вдруг изменилось течение танца. Или не оно? Он буквально упал на ступеньку крыльца, стягивая сапоги, оборвал петлю на уне, бросил ее под ноги отцу, не оглянувшись на него. Уже на бегу содрал с волос заколку, не почувствовав мгновения боли от выдернутых волосков, запутавшихся в ней.
Страница 39 из 113
