Фандом: Ориджиналы. Судьбу твою определяет множество условностей. Есть долг перед родом, перед людьми, живущими на землях майората, перед своей совестью. А еще есть долг перед землей, на которой ты родился и вырос. И, когда тебя разрывает надвое противоречие меж долгом и любовью, выбирать больно и безумно тяжело. Что ты выберешь, прощаясь с детством, нехин?
418 мин, 39 сек 18423
Она глубоко вдохнула и шикнула, не дав заговорить Аэно. Видно, это копилось долго, потому что тирада была жаркая, злая, какой Аэно раньше от сестры никогда не слышал.
— Что ты смотришь? По её мнению, воспитанным нейхини полагается портить глаза только вышивкой! А читать — это удел нехинов! Вот тебе не скучно с этином Кэльхом, а я скоро уже из замка сбегу! Отец из кабинета не выходит, мама плачет без конца, Айто и вовсе уехал, ты постоянно с учителем. А этна Нурса меня даже в город на праздник не пустила, хотя я очень просила! Я больше так не могу!
Аэно подхватился, даже не заметив, как оказался рядом, присел на подлокотник кресла, сам уже нарушая все правила приличия, обнимая сестру.
— Хорошо, я прикажу этне Нурсе не мешать тебе читать. Но остаться здесь я не могу, прости, Ния. Есть долг, который я должен выполнить.
— Знаю, долг-долг, нехин-нейхини… — та шмыгнула носом, но не отодвинулась. — Хоть немножко-то живой побыть можно? Спасибо, Аэно…
— Не за что. Знаешь, прости, я слишком погряз в собственных переживаниях и забыл, что у меня есть такая маленькая птичка-сестричка, — он улыбнулся и легонько потянул ее за ухо. — Горная тапи.
— Каменный кролик! Нет, солнечный кролик, золотистый и теплый! — Ниилела показала ему язык, став собой — младшей сестренкой, еще ребенком, без всяких тяжелых вздохов и размышлений. — Пошли! Скажешь этне Нурсе! Я там такую книжку не дочитала, там такие картинки!
— Идем, — рассмеялся Аэно. — А почему это вдруг я — кролик?
— А потому что попрыгучий больно стал!
Этне Нурсе Аэно пришлось приказывать, натянув маску юного холоднокровного нехина их высокого рода Чистейших. Честно признаться, гувернантка сестры никогда ему особо не нравилась, слишком уж она была чопорная, прямолинейная и сухая. Мелькнула даже мысль поговорить с отцом, чтобы выбрал для Ниилелы кого-то более душевного, чем эта сушеная кость. Аэно поймал ее, всесторонне обдумал, умудряясь в то же время отвечать на тысячу и еще десяток вопросов сестры, листать с ней вместе книги и землеописания. Мысль была стоящая.
Приближался ужин, обед они с Нией благополучно пропустили, спрятавшись от этны Нурсы в дальнем закутке библиотеки, а потом потихоньку пробравшись на кухню и получив от сердобольной кухарки по миске сытного бараньего жаркого. И Ниилела даже поела нормально, а не поклевала, как птичка. И бегала после этого веселая, даже на спустившегося сонно-помятого Кэльха среагировала радостно, принявшись и его расспрашивать о чем-то глупом и нелепом. Как огневик смог поесть, отвечая, Аэно не понял. Но мешать ученику общаться с сестрой Кэльх не стал, вскоре уйдя обратно, только заметив, что теперь точно не будет спать полночи. Нехин кивнул, мысленно прикидывая, что ему будет о чем попросить учителя, чтобы занять его мысли на эти полночи.
Ния угомонилась к ужину, утащила к себе в комнату в Янтарной башне несколько книг под «честное слово примерной нейхини», что не станет портить глаза, читая при свечах. Лукавила, конечно, Аэно это точно знал, но… Сейчас он был готов простить сестренке такую мелочь. Пусть, зато счастливая, хоть немножко. В отличие от него самого. Потому что, когда шел из Янтарной к себе, мысли в голове были не самые радостные: почудилось, что из покоев матери опять доносятся едва слышные всхлипы. А ведь учитель что-то такое почувствовал… Нет, точно почувствовал, не зря же посоветовал тогда, весной, купить матушке меду. Аэно тогда отнес ей тот самый горшочек «поцелуйного». Он решительно прошагал мимо своей комнаты и постучал в дверь Кэльха.
— Входи, Аэно, — тут же откликнулись изнутри.
— У меня вопрос… Нет, просьба, Кэльх. Помнишь, ты говорил, чтобы я принес матушке меду? Ты же что-то такое почувствовал в ней — неправильное? — с порога выпалил он.
— Я… — Кэльх сгреб в шкатулку таблички, про которые Аэно все забывал спросить. — Сам не знаю, что-то дернуло. А в чем дело? Что ты почуял?
— Я не понял, — честно признался юноша, подходя к столу и останавливаясь за спиной огневика, слегка касаясь украдкой его распущенных волос. — Мне показалось, что что-то в ее тепле неправильное, то ли не хватает чего-то, то ли в избытке, то ли звучит, словно фальшивая нота.
— Фальшивая… — Кэльх забарабанил по столешнице пальцами. — Вообще так иногда ощущается болезнь, но не всякая. Аэно, мы можем сходить к твоей матери сейчас? Это не будет нарушением приличий?
— Будет, но, знаешь, если она больна, я наплюю на приличия с Птичьей. Идем, — решительно тряхнул головой нехин.
До Янтарной дошагали быстро, встревоженный Аэно почти бежал, вынуждая учителя спешить следом. Глянул на этну Нурсу, случившуюся в коридоре, так, что та подавилась словами, и постучался к матери. На удивление она не отходила еще ко сну, сидела у камина, кутаясь все в ту же шаль, и удивленно привстала навстречу сыну.
— Аэно… Этин Кэльх? Что-то случилось?
— Что ты смотришь? По её мнению, воспитанным нейхини полагается портить глаза только вышивкой! А читать — это удел нехинов! Вот тебе не скучно с этином Кэльхом, а я скоро уже из замка сбегу! Отец из кабинета не выходит, мама плачет без конца, Айто и вовсе уехал, ты постоянно с учителем. А этна Нурса меня даже в город на праздник не пустила, хотя я очень просила! Я больше так не могу!
Аэно подхватился, даже не заметив, как оказался рядом, присел на подлокотник кресла, сам уже нарушая все правила приличия, обнимая сестру.
— Хорошо, я прикажу этне Нурсе не мешать тебе читать. Но остаться здесь я не могу, прости, Ния. Есть долг, который я должен выполнить.
— Знаю, долг-долг, нехин-нейхини… — та шмыгнула носом, но не отодвинулась. — Хоть немножко-то живой побыть можно? Спасибо, Аэно…
— Не за что. Знаешь, прости, я слишком погряз в собственных переживаниях и забыл, что у меня есть такая маленькая птичка-сестричка, — он улыбнулся и легонько потянул ее за ухо. — Горная тапи.
— Каменный кролик! Нет, солнечный кролик, золотистый и теплый! — Ниилела показала ему язык, став собой — младшей сестренкой, еще ребенком, без всяких тяжелых вздохов и размышлений. — Пошли! Скажешь этне Нурсе! Я там такую книжку не дочитала, там такие картинки!
— Идем, — рассмеялся Аэно. — А почему это вдруг я — кролик?
— А потому что попрыгучий больно стал!
Этне Нурсе Аэно пришлось приказывать, натянув маску юного холоднокровного нехина их высокого рода Чистейших. Честно признаться, гувернантка сестры никогда ему особо не нравилась, слишком уж она была чопорная, прямолинейная и сухая. Мелькнула даже мысль поговорить с отцом, чтобы выбрал для Ниилелы кого-то более душевного, чем эта сушеная кость. Аэно поймал ее, всесторонне обдумал, умудряясь в то же время отвечать на тысячу и еще десяток вопросов сестры, листать с ней вместе книги и землеописания. Мысль была стоящая.
Приближался ужин, обед они с Нией благополучно пропустили, спрятавшись от этны Нурсы в дальнем закутке библиотеки, а потом потихоньку пробравшись на кухню и получив от сердобольной кухарки по миске сытного бараньего жаркого. И Ниилела даже поела нормально, а не поклевала, как птичка. И бегала после этого веселая, даже на спустившегося сонно-помятого Кэльха среагировала радостно, принявшись и его расспрашивать о чем-то глупом и нелепом. Как огневик смог поесть, отвечая, Аэно не понял. Но мешать ученику общаться с сестрой Кэльх не стал, вскоре уйдя обратно, только заметив, что теперь точно не будет спать полночи. Нехин кивнул, мысленно прикидывая, что ему будет о чем попросить учителя, чтобы занять его мысли на эти полночи.
Ния угомонилась к ужину, утащила к себе в комнату в Янтарной башне несколько книг под «честное слово примерной нейхини», что не станет портить глаза, читая при свечах. Лукавила, конечно, Аэно это точно знал, но… Сейчас он был готов простить сестренке такую мелочь. Пусть, зато счастливая, хоть немножко. В отличие от него самого. Потому что, когда шел из Янтарной к себе, мысли в голове были не самые радостные: почудилось, что из покоев матери опять доносятся едва слышные всхлипы. А ведь учитель что-то такое почувствовал… Нет, точно почувствовал, не зря же посоветовал тогда, весной, купить матушке меду. Аэно тогда отнес ей тот самый горшочек «поцелуйного». Он решительно прошагал мимо своей комнаты и постучал в дверь Кэльха.
— Входи, Аэно, — тут же откликнулись изнутри.
— У меня вопрос… Нет, просьба, Кэльх. Помнишь, ты говорил, чтобы я принес матушке меду? Ты же что-то такое почувствовал в ней — неправильное? — с порога выпалил он.
— Я… — Кэльх сгреб в шкатулку таблички, про которые Аэно все забывал спросить. — Сам не знаю, что-то дернуло. А в чем дело? Что ты почуял?
— Я не понял, — честно признался юноша, подходя к столу и останавливаясь за спиной огневика, слегка касаясь украдкой его распущенных волос. — Мне показалось, что что-то в ее тепле неправильное, то ли не хватает чего-то, то ли в избытке, то ли звучит, словно фальшивая нота.
— Фальшивая… — Кэльх забарабанил по столешнице пальцами. — Вообще так иногда ощущается болезнь, но не всякая. Аэно, мы можем сходить к твоей матери сейчас? Это не будет нарушением приличий?
— Будет, но, знаешь, если она больна, я наплюю на приличия с Птичьей. Идем, — решительно тряхнул головой нехин.
До Янтарной дошагали быстро, встревоженный Аэно почти бежал, вынуждая учителя спешить следом. Глянул на этну Нурсу, случившуюся в коридоре, так, что та подавилась словами, и постучался к матери. На удивление она не отходила еще ко сну, сидела у камина, кутаясь все в ту же шаль, и удивленно привстала навстречу сыну.
— Аэно… Этин Кэльх? Что-то случилось?
Страница 44 из 113
