Делай, что должно

— Ничего страшного, матушка. Просто я попросил этина Кэльха взглянуть на вас, — Аэно теперь более явно увидел признаки увядания на ее все еще прекрасном лице, и бледность, и обведенные воспаленной каймой заплаканные глаза, и неуверенность жестов. Куда раньше глядел, спрашивается? Привык, что матушка — это матушка? Или замечать не хотел?

Пока он грыз себя, Кэльх уже поздоровался, извинился за поздний визит и уточнил:

— Мне нужно к вам прикоснуться. Разрешите, нейха Леата?

Та неуверенно кивнула, вздрогнула — руки у огневика были горячие, это Аэно прекрасно знал. Он наблюдал за матушкой, не упуская из виду и лицо учителя, и потому дернулся сам, когда глаза того расширились, кажется, даже потемнев.

— Да чтоб… Простите, нейха! Но у вас тут что, лекарей что ли нет?!

— Есть, двое, в городе, — коротко отчитался Аэно, — этин Отайво, он уже отошел от дел и только изредка консультирует, и этин Талье, его ученик. Пригласить их, учитель?

— Они нэх? В смысле, они маги?

— Нет, учитель, они лечат травами, припарками, растираниями, наложением горячих восковых лепешек и тому подобным.

— Тогда нет смысла. Нейха Леата, как давно… — Кэльх чуть замялся, видно, болело что-то такое, о чем не принято или неприлично говорить. Но нейха поняла, отвернулась, нервно одергивая шаль.

— Лет двенадцать. После рождения Ниилелы я заболела, потом мы с Аирэном хотели еще одного ребенка, не вышло, начались боли… К нам приезжала лекарь, нейхини анн-Дарин, она сказала, что это из-за тяжелых родов.

— И не сказала… — глаза Кэльха потемнели окончательно. — Так. Ладно.

Он шагнул к камину, опустился перед ним на колени, наклонился, набирая пламя в ладони и словно собираясь им умыться. Аэно подался вперед: учитель что-то нашептывал языкам пламени, бившимся в его руках. Потом поднялся.

— Нехо Аирэн сейчас будет здесь. Аэно, научу, но потом.

Аэно только кивнул, отошел к креслу матери и встал слева, как подобало почтительному сыну. Если Кэльх вызвал отца, значит, дело очень серьезное, и места для вольностей нет.

Буквально через несколько минут эхо отразило дробный перестук каблуков: судя по нему, отец по коридорам и лестницам башни почти бежал. Или летел — вместе с ним в комнату ворвался ветер, взметнул занавеси, волосы огневика, но кресло нейхи аккуратно обтек, оставив островок спокойствия. А потом холодные потоки воздуха и вовсе потеплели, Аэно почти не поверил, когда они коснулись кожи, скручиваясь вокруг матери в уютный кокон.

— Нехо, нейхини анн-Дарин, осматривавшая вашу супругу, была водной или воздушной? — без приветствия уточнил Кэльх, будто продолжая разговор.

— Водной, — моментально отозвался нехо, уже оказавшийся подле супруги. — К чему…

— Увидите её еще раз — спустите с ближайшей скалы, а лучше с Птичьей. Водник, если он достоин зваться лекарем, обязан был такое распознать и вылечить! Не знаю, со зла или за серебро, но она оставила вашу супругу умирать.

Аэно с силой прикусил щеку, чтобы не закричать, вцепился в спинку кресла матери. Как же так? Его мама… умирает? Этого не может быть! Этого не должно быть!

— Вот как.

Голос отца был пустым и безжизненным, как дуновение ледяных ветров над короной Янтора. И Аэно внезапно понял: отец обо всем знал. Кроме, пожалуй, того, что лекарь, наверняка клявшаяся в том, что сделала все возможное, оказалась предательницей.

— Еще год или полгода, и… Аэно молодец, учуял, даже не зная, в чем дело. Нехо, нейха, я могу попробовать помочь. Я не лекарь, не ручаюсь за результат, — Кэльх говорил прямо, жестко, не оставляя возможностей понять его как-то иначе. — Но если получится, и нейха выживет — она будет жить дальше.

Тишина после его слов упала просто оглушающая, ее не нарушал ни один звук, даже треск пламени в камине прекратился, оно словно припало к углями.

— Леата… — прошелестел голос отца.

— Пусть попробует, Аирэн. Мы ничего не теряем, к тому же, я ведь вижу, ты больше не можешь держать меня своей силой, — мать погладила отца по руке, а он схватил ее ладонь и бережно, но крепко сжал.

Этот жест отозвался в сердце Аэно болью и пониманием: для отца потеря жены стала бы колоссальным ударом, он так и не смирился с тем, что ее может скоро не стать. А еще Аэно понял, что они очень, почти неприлично и невозможно для воздушников, любят друг друга. Только прячут это чувство глубоко-глубоко.

— Неделя. Мне нужно восстановиться окончательно. И мне нужна будет помощь лекарей. И сонный настой — это будет очень больно. И потом потребуется присмотр, я смогу только выжечь дурную плоть, но не помочь выздороветь, — перечислил Кэльх.

— Я все устрою. Ступайте отдыхать.

Отец снова собрался, выпрямился. Аэно практически видел — или чувствовал? — как он преодолевает себя, чуял вспыхнувшую в глубине души сурового нехо искорку надежды, за которую тот хватался, словно падающий в пропасть горец за тонкие ветки ойла-ойла, кустарника, росшего даже в самых крохотных расщелинах камней, вцепляясь в них с невиданной силой.

— Аэно, идем, — окликнул его учитель.