Делай, что должно. Хранители

Потому что… Не просто убийцы. Потому что… Едва-едва, только-только протянулись первые ниточки, ростки доверия, тоненькие, едва заметные глазу. И… кто-то хотел разрушить то, что такими трудами было начато. Кто-то, кому костью поперек горла было объединение Темных и Светлых земель.

Камушек, летящий вниз, срывал за собой другие, и сейчас уже неслась вниз по склону лавина. Бился в окно ветер нехо Аирэна, яростно ревело пламя в камине, подрагивала вода в кувшине, будто кто-то ударял по резному столику, нервно и зло. Но сами маги молчали, ждали ответа.

— Вода и Ветер, — сорвалось с искусанных губ Теиля. — Самириль держал завесу ветров, а эти что-то сделали — и ветер понес на людей брызги воды. Они сразу словно обезумели, вместо врагов стали кидаться друг на друга… Задыхались и падали, словно разучившись дышать разом… Я не знаю никого из них, нехо.

— Да прекрати ты меня так называть, какой я нехо?! — все-таки не выдержал Кэльх.

Шагнул вперед, сбрасывая ладонь Аэно, резко опустился на колено, обнимая обоих, и Теиля, и Фьяллу, накрыл их своим теплом, делясь даже не огнем — тем спокойствием, которым напитался сегодня в долине. Нет, оно не несло утешения, но приглушало боль, наполняло, позволяя дышать ровнее, унимая бешено колотящееся в груди сердце. Позволяло просто жить, что-то делать, не срываясь в пучину отчаянья.

— Нехо… Старший. Потому что я оказался не достоин, даже нас не спас — это все они… Своими жизнями, детей, ради них, — Теиль как-то обмяк, упершись лбом в подставленное плечо.

Аэно негромко фыркнул, должно быть, мысленно честя его дураком. Но промолчал, предоставляя право говорить старшим. И заговорил нехо Аирэн, уже взявший себя в руки, да так, словно услышал мысли сына:

— Дурак ты, Теиль. Это не ты недостоин, три года рвавший жилы, чтоб поднять землю. Вина не на тебе, а на том гное земли, что не должен зваться человеческими именами, на убийцах, посягнувших на мир меж Светлыми и Темными снова. Клянусь, они об этом пожалеют.

— Вам нужен отдых, — Ниилела осторожно коснулась склоненных голов. — И помощь нейхини Тамаи. Отец?

— Моя дочь права, — кивнул нехо. — Сперва отдых, завтра же будем говорить снова, обсудим все.

— Давайте, поднимайтесь, — Кэльх сам привстал, осторожно потянул за собой. — Не дело… так.

Как — сказать не смог, горло перехватило. Теиль, мальчишка, взваливший на себя столько, увидевший такое, потерявший дорогих ему людей. Ему бы сейчас выплакаться, отрыдаться, а он себя до сих пор в руках держит, проклятым холодом скованный. Кэльх бросил быстрый взгляд на Аэно: не жди, вернусь поздно. Потому что никому другому Теиль помочь не позволит. Нейхини Тамая только телу ношу облегчит, а душу — душу опять Кэльху латать.

Не впервой. Справится.

Глава 4

Письмо из Фарата, от Совета Чести, прилетело в Ткеш, в дом Солнечных, в конце лета. Видно, старейшие нэх давали новому Хранителю время освоиться в Ташертисе, привыкнуть к иным порядкам, законам и обычаям, принять их. Кэльх был им за это благодарен весьма и весьма: они с Аэно как раз успели разобраться со многими неотложными делами. И с украшениями Кэйлока, и с Лашши и Ликом, и с обучением Аэно. И даже успели отплясать в кругу, да так, что к нему не решились подступить даже мать с сестрами, до того жаркой была их пляска. Косились на них после этого… Со смешками, понимающе, и одновременно с теплом. И чуть ли не пинками выставили с праздника, когда вывалились из круга растрепанные, ошалелые. Кэльх так точно: забыл уже, как может откликаться родная земля, одаривая и отдариваясь, почти подтрунивая над непутевым Хранителем. Аэно и вовсе как кот отфыркивался, глотая воду из поданного кем-то кувшина. Кэльх на него засмотрелся… Тут-то рука отца на плечо и легла, подталкивая к дому.

— Идите, огонек, идите. После вернетесь, как остынете.

Нет, из круга они тогда не голышом выскочили, но разницы не было никакой: всем и так все было яснее ясного. И «остывали» они до поздней ночи, а вернее — до раннего-раннего утра, так что и праздник уже закончился, и люди разошлись, и дом утих — а им все было не оторваться друг от друга, не разжать стиснутых рук, не прекратить поцелуев, несмотря на огнем горящие губы. Так и уснули, не раскатившись в стороны, одним целым. Утром шипели оба и смеялись, и обещали больше так не засыпать… Глупости говорили, конечно — было потом так, и не раз.

Но кроме обещаний та ночь оставила и что-то другое. Не просто тепло — а как будто второй огонек, где-то там, за сердцем, за прячущейся внутри неугасимой искрой, за живущим в груди огненным зверем. И когда Кэльх на следующий день вызвал Чи`ата, то чуть не отшатнулся: размах крыльев огненной птицы вырос раза в три, если не в четыре. В тот же день с ладоней Аэно спрыгнул не рысенок — рысь.

А теперь вот письмо.