Делай, что должно. Хранители

Встать Кэльх так и не смог. Порывался, но потом сдался, опять поглядев виновато, будто Аэно на него ругался. И вообще, был тихий и будто старался стать как можно незаметней. Виноватым Аэно Кэльха еще не видел и вот такие попытки прикинуться по недоразумению ожившей подушкой ни капли не одобрял. Опять на ум пришла та бедолажная птица, которая умела так сливаться с тростником, что и не отличишь. Шею вытянет и даже на ветру покачивается… Вот и Кэльх так покачивался, следуя за настроением Аэно, а не своим собственным. Хотелось тряхнуть или обнять — он даже и разобрать пока не мог. От этого у самого внутри будто Уруш сердце когтями драл. Аэно принес таз с теплой водой, помог сесть, умыл, вытер и взялся расчесывать спутанные и мокрые от пота волосы, пристроившись так, чтоб Кэльх мог опереться на его грудь спиной.

— Знаешь, это я виноват, — заговорил, когда мысли взбаламученные кое-как успокоились, потекли ровно. — Я тебя не защитил. Прости меня, леа энно.

— От чего, от самого себя? — Аэно не видел, но чуял: на губах любимого сейчас неправильная, вымученная улыбка. — Рысенок, а что значит это твое… «леа энно»? Или «леанно»? Я не разобрал.

Аэно вздохнул, наклонился к его уху:

— Пламя души. И, если понадобится, то да, и от тебя самого. И если ты будешь молчать, переживать все в себе — мне это сделать будет куда труднее. Ты помнишь, чему меня учил?

— «Если тебе чего-то хочется, но ты не знаешь, можно ли это — спроси меня», — дословно процитировал сам себя Кэльх. — Но к чему это?

— Ты меня учил говорить с тобой. Это, вообще-то, для обоих верно, или я ошибаюсь?

Кэльх замолчал. Надолго: Аэно успел дочесать ему волосы и уже отложил гребень, собираясь вставать, когда тот запрокинул голову.

— Прости. — И вот теперь в голосе слышалось вполне искреннее раскаянье. Не за то, что надумал — за то, что действительно сделал.

Аэно склонился к его лицу, поцеловал — мягко, осторожно, разглаживая языком сухие, обметанные губы. И в них же ответил, зная, что это правда:

— Прощаю. Только больше не молчи так.

Камин уютно потрескивал угольками, уложенная сверху чурочка, занимаясь, забавно вспискивала и шипела — видимо, непросохшая попалась. На ковре у камина, в гнезде из одеял и подушек, было на удивление уютно, особенно, когда щеки касались легкие прядки, мягкие и почти невесомые, выбившиеся из короткого, но толстого хвостика. Аэно закинул руку, наощупь нашел недавно подаренную Кэльху заколку, расстегнул ее, освобождая и остальные волосы.

— М-м? — почти задремавший, тот приоткрыл глаза, взглянул сонно. — Тебе все не дает покоя мой хохолок, рысенок?

— Угу. А еще мысль о том, как хотелось тебе его хор-р-рошей такой затрещиной пригладить, когда твои бредовые речи слушал. Рука не поднялась, хотя ты когда-то мне сказал, что некоторые знания только так и закрепляются в голове.

Некоторое время только полешко попискивало. Потом Кэльх зашевелился, выпутываясь из теплых рук, сел прямее, чуть запрокинув голову, подставляя то ли щеку, то ли горло.

— Знаешь, а мне не помешает. Чтобы точно не забыть…

— Есть у горцев поговорка одна: листок, который ты уронил в горный ручей, через два дня уже далеко на равнине, — Аэно усмехнулся, прянул вперед и вверх, сжал зубы на так опрометчиво подставленном горле, прихватывая нежную кожу совсем чуть-чуть, только чтоб почувствовал. Потом отпустил, но не отодвинулся, продолжая целовать, забираясь выше, к мочке уха, прислушиваясь к дыханию замершего на месте Кэльха. То частило, пока не сбилось окончательно. И пока Кэльх не опустил голову, подставляясь еще явственней.

— Есть… разные методы напомнить, рысенок, — только и сумел выдохнуть он, прежде чем Аэно накрыл его губы своими.

Глава 9

Ниилела не могла назвать себя слишком смелой или же слишком трусливой девушкой, но когда Аэно оставлял ее на попечении совершенно незнакомого водника в абсолютно чужом городе и тем более в чужой стране, желание у нее было одно: прыгнуть брату на руки, вцепиться всеми конечностями и завопить, чтобы не бросал тут одну. Аэно угадал это ее желание, обнял.

— Ния, все будет хорошо. Не бойся, тебя тут никто не обидит, я клянусь.

И она поверила, как всегда верила брату. Он же не зря так долго испытующе смотрел на Шорса Оазиса, что тот не выдержал и принялся клясться, что незнакомая светлорожденная будет ему младшей сестрой, не меньше. Наверное, Аэно было виднее, он только после этих слов отвел от южанина глаза, так и полыхавшие янтарным светом. Ниилела моргнула… Показалось, что ли? Обычные у Аэно глаза, разве что слишком светлые, чтоб называться карими. Как и у самого младшенького, Аленто. Показалось, не иначе. Ну быть же не может… Или может? А на праздниках, перед плясками — разве не такие же были? И у Кэльха — яркие-яркие, как кусочки неба.