Делай, что должно. Хранители

Наверное, у него были совсем дикие глаза. Или выражение лица. Или что-то еще, потому что Кэльх встревожено глянул, потянулся обнять. Аэно знал, что ничего не сможет объяснить, не выдавит из себя ни слова. Надеялся только на то, что Кэльх прочтет его настежь распахнутую душу, готовую хоть вывернуться обнаженной сутью.

Обнимались долго, но сердце так и частило, не желало успокаиваться. Уткнувшийся в макушку Кэльх наконец не выдержал, шевельнулся.

— Рысенок, можно тебя кое о чем попросить?

— Ты мог бы и не спрашивать, леа энно, разве я могу тебе в чем-то отказать? — прохрипел Аэно, кашлянул.

— Первый раз — со мной.

Слова упали, поначалу не давая себя осмыслить. В смысле, первый раз, в смысле, с ним? Кэльх, чуя это, заговорил снова:

— Целовался ты впервые не со мной. Я… помню то письмо, Аэно. Которое ты сжег. И все понимаю. Но сейчас…

Вместо ответа Аэно запутал пальцы в его волосах, отшвырнув куда-то на пол заколку, потянул, впился жадно в сухие и вздрагивающие губы. Понимание пришло и заполнило раскаленной лавой, заставляя задыхаться теперь по иной причине: забывал, что можно и нужно дышать, забывал все и вся, отдаваясь этому поцелую и забирая без остатка себе. Кэльх был прав — свой первый поцелуй он отдал давным-давно. Только не Иринии, а своей горской подружке, и было это больше в шутку, чем всерьез. Так, ребячьи шалости, девчушка даже не восприняла это как что-то особенное, потому и разрешила. А сейчас было не до шуток: казалось, пьет огонь Кэльха и напиться не может, сам так же наполняя его своим.

— Не… Не так, Аэно, — выдохнул Кэльх, когда невольно шагнули к кровати.

Тот замер. Как вообще — не так? Близости — настоящей, того, что зовется соитием, у них не было, хотя бы просто потому, что Аэно четко знал: ни один из них не женщина. Были ласки, от которых сносило голову, поцелуи по всему телу, прикосновения… Но так…

— Как ты захочешь, пламя мое, — а в голосе растерянность: как же?

Кэльх смутился, покраснев ярко и жарко. Но почему-то вот именно теперь начал напоминать сам себя, когда потянул, усадил, просто обнимая и рассказывая, чтобы не было между ними вопросов:

— Один водный нэх решил исследовать, почему и как образуются такие пары, самими Стихиями соединенные. Целую книгу написал, я у Замса её нашел, еле продрался: воды налито… Но если её вычерпать и повнимательней приглядеться, там можно было найти интересные вещи. Большую часть я уже и так понял, а некоторое… Водники! — вышло возмущенно и наконец-то живо. — Все бы им куда не следует лезть. Но тут он разобрался, что и… и мужчинам можно, если исхитриться. Аэно… возьмешь меня?

— Ты… Я… Да как же? — Аэно хлопал глазами и тоже краснел, как и всегда, начиная с кончиков ушей, уже догадываясь — как, и боясь своих догадок.

Когда Кэльх наклонился к самому уху, обжигая дыханием, шепча, будто не одни в комнате были, будто услышать кто мог, Аэно вспыхнул весь, и от слов, и от губ, почти касающихся кожи. И только моргал, когда Кэльх встал и начал искать что-то на столе. Его бросало то в жар, то в дрожь, он тоже поднялся и дошел до двери, проверяя, накинут ли крюк на ушко. Конечно, нет, Ния из комнаты ушла после его прихода, и вообще удивительно, что он об этом вспомнил. Пришлось исправить оплошность. Он развернулся и наткнулся на пронзительно-яркий, как перед танцем или боем, взгляд.

— Дверь… запереть…

— Сюда и так никто не войдет, — тихо отозвался Кэльх. Протянул, поймал за руку, вкладывая в ладонь флакон, потянул к кровати, отпустил в последний момент, стягивая рубаху и ложась на спину. Его пламя наконец-то успокоилось, он пришел в согласие с собой, решил — и получил ответ, который позволил гореть дальше, пережить любые невзгоды. И на Аэно он смотрел открыто и доверчиво, раскинул руки: я твой, вот, бери.

Аэно навис над ним, сейчас еще больше чем когда-либо похожий на рысь, сгорбившуюся над своей парой. Неторопливо, словно завороженный, наклонял голову, рассматривая заново, как в первый раз. Флакон грелся в кулаке, но Аэно пока забыл о нем, хотелось сделать что-то… чего до сих пор не делал. Кроме того, что попросил Кэльх, просто… от души, самому.

— Какой же ты, леа энно… Какой ты… чистый… — слова сами скользнули на язык. И больше Аэно не говорил, опуская голову, чтобы попробовать эту чистоту на вкус, распробовать ее до конца. Раньше не решался. Теперь решился на все, и Кэльх только вскрикивал, пронзительно и почти жалобно, не в силах сдержаться, ни когда было больно, ни когда было хорошо. А хорошо — было, не соврал тот водник.

После у Аэно были до крови искусаны губы, а у Кэльха на бедрах темнели щедрые россыпи синяков. И снова слиплись к утру, потому что разжать объятия после всего было невозможно. И разжимать их Аэно не хотелось до острой боли в сердце. Но пришлось.

— Иди, рысенок, — проснувшийся Кэльх притянул, поцеловал бережно, не в губы, в висок, не с желанием, успокаивая. — Я посплю еще немного, не волнуйся… Все будет хорошо.