Дело Александры Рыбаковской

Когда обвинитель заговорил о лживости Рыбаковской, ее изворотливости, о снедающей ее гордыне, адвокату пришлось делать хорошую мину, при провальной игре. Рыбаковская стала спорить, доказывая, что никогда не говорила, будто письма «адресованные княжне Омар — бек», написаны ей. «Я говорила, что они мне принадлежат, но я не утверждала, что они написаны мне!» — сказала она, но слова эти отдавали чистейшим вздором. Адвокат постарался прийти на помощь подзащитной и у него вырвалась такая удивительная в устах юриста фраза:«Она именовалась чужими именами только в шутку». Но закон, обязывающий наказывать за «именование не принадлежащими именами и званиями» не делал различия между таковыми«именованиями» в шутки или всерьез. И то, что Арсеньев заговорил«про шутку» с очевидностью показало, что юридических аргументов для защиты он не имеет.

В ходе процесса произошел перелом; чем больше говорилось о многомесячном запирательстве Рыбаковской в начале следствия, о ее повторном крещении в тюрьме, о том, как был ею оставлен жених, тем все более негативным делалось восприятие ее образа присяжными. Кстати, приглашенный в суд Дубровин, жених обвиняемой в 1865 г., ничего особенно плохого о ней не сказал. Его показания были сухи, корректны и уважительны по отношению к женщине. Он держался очень достойно. Но именно это достоинство оставленного Рыбаковской благородного человека еще более возбудило неприязнь к обвиняемой.

Когда в зале суда было упомянуто о том, что Рыбаковская завела любовника в тюрьме, адвокат заявил резкий протест. Его негодование было вполне понятным: он чувствовал, как все более и более теряет то психологическое преимущество, которое с таким успехом получил вначале. Действительно, поведение обвиняемой в тюрьме не имело формального отношения к судебному разбирательству и не могло быть предметом обсуждения, но присяжные заседатели были все мужчинами и Арсеньев, сам будучи мужчиной, прекрасно понимал, как будет расценено подобное поведение Рыбаковской.

Когда обвинитель заговорил о фальшивом — вторичном — крещении обвиняемой (в целях запутать следствие) на лицах присяжных была заметна оторопь, так, во всяком случае, написали корреспонденты, присутствовавшие в зале суда. Для православного человека это был отвратительный поступок, красноречиво демонстрировавший степень нравственного падения обвиняемой.

Присяжные совещались менее получаса. Был вынесен вердикт: виновна. По приговору суда Александра Рыбаковская получила 10 лет каторги. В те годы на каторге пороли, вешали, заковывали в кандалы, заставляли много работать. Десять лет каторги в 1868 году — это очень много.

«Дело Рыбаковской» — яркий пример того, что даже мощный, умный, даровитый адвокат оказывается не в силах помочь человеку, упорствующему в своих ошибках. Пример того, как глупое упрямство и гордыня оказываются страшнее полицейского произвола.

Была бы Рыбаковская чуточку умнее, будь в ней поменьше этого бабского упрямства — ничего бы страшного с ней не приключилось. Невозможно было бы осудить ее на основании тех косвенных улик, которыми распологала полиция на момент смерти Лейхфельда. Ей оставалось только спокойно дождаться суда; впрочем, дело могло до суда и не дойти, его бы закрыли, как не имеющее судебной перспективы. Она, по сути, своими руками загнала себя на каторгу. Воистину, когда Бог хочет наказать, он отнимает разум.