Дело Александры Рыбаковской

Идя по порядку следственного дела, он критиковал едва ли не каждый документ, едва ли не каждый шаг следствия. Вот рапорт Станевича, с которого, собственно, начинается дело. Когда был допрошен Станевич помощником прокурора? Почему только в суде впервые, почему не два года назад? Обвинительное заключение утверждает, что Рыбаковскую арестовали… Где постановление об аресте? В деле его нет, значит, не было никакого ареста! Рыбаковская сдалась полиции сама!

Действуя примерно по такой логике, Арсеньев вступил в жесткие пререкания с вызванными для допроса в качестве свидетелей обвинения Розенбергом и Станевичем. Рыбаковская была приведена в полицейский участок из больницы, но ведь ордера на ее арест не было, как не было и прямого приказа доставить ее под конвоем. «Вы отдавали такое приказание?» — прямо спрашивал Арсеньев Розенберга. В конце — концов, Розенберг признал, что такого приказа напрямую им отдано не было.«Значит, не было и ареста!» — подвел итог дискуссии адвокат.

Много внимания уделил защитник разбору случая с посещением Рыбаковской больницы, когда раненый отказался с нею встречаться. Процитировав «скорбный лист», из которого было ясно, что Лейхфельда лихорадило, Арсеньев с пафосом воскликнул: «Может быть, он не рассмотрел даже, что это была Рыбаковская!» В этот момент пафос защитника едва ли был оправдан, поскольку раненый мог заявлять о своем нежелании видеться со стрелявшей в него женщиной раньше, когда чувствовал себя гораздо лучше. Во всяком случае, доктор, не пропускавший Рыбаковскую в палату, выполнял прямо высказанную просьбу раненого. Адвокат же попытался придать этому вид некоего врачебного произвола. Цель, которую преследовал Арсеньев, была весьма прозрачна; слишком уж красноречиво было это нежелание умирающего повидаться с убийцей и факт этот очень сильно говорил не в пользу обвиняемой.

Большим успехом адвоката следует признать то, как он провел допросы свидетелей обвинения. В суд были приглашены лица, оказавшиеся свидетелями разговора Станевича и Лейхфельда в больнице 22 февраля 1866 г. Арсеньев ловко разбил свидетелей на две группы, противопоставив одних другим. Станевич утверждал, что Лейхфельд «прямо сказал об умышленном выстреле Александры». Доктор Герман не согласился с этим заявлением и сказал: «Было задано всего три вопроса, причем только один о том, как была нанесена рана. Лейхфельд ограничился ответом, что выстрел сделан не им, а Рыбаковской». Свидетель Мамошина дала показания, согласные с заявлением Германа. Николаев, еще один свидетель разговора Станевича и Лейхфельда, дал, напротив, показания, подтверждавшие правоту полицейского. Но тут Арсеньев его остановил и процитировал выдержку из допроса Николаева в марте 1866 г. И оказалось, что тогда санитар говорил иначе и его показания больше соответствуют заявлению доктора Германа.

Одним словом, адвокат доказал известную, в общем — то, истину: в одной и той же фразе каждый услышит свое. Психологи прекрасно знают этот феномен восприятия; дело тут вовсе не в злом умысле или человеческой глупости. Скорее, в законах работы нашего мышления.

Как бы там ни было, рассыпав свидетелей, Арсеньев сделал еще один — в целом весьма обоснованный! — выпад в адрес обвинения. Он упрекнул, в первую очередь станового Станевича, в том, что тот своевременно не озаботился формальным фиксированием заявления Лейхфельда; другими словами, не получил от потерпевшего подписанного заявления.

Подитожил адвокат свою полемику со свидетелями довольно любопытным, но вполне ожидаемым выводом: «Если бы Лейхфельд давал свое показание перед судебной властью или перед полицией формально…, то весьма может быть, скажу даже более — наверное — рассказ Лейхфельда представился бы… совершенно в другом виде». Пассаж этот, что и говорить, весьма спорен, а главное — недоказуем, но адвокат иного сказать и не мог. Он добивался главного — снятия обвинения в предумышленности действий своей подзащитной.

В этот момент в зале суда сложилась очень любопытная ситуация: обвинение, по сути, было разбито. Не оставалось в резерве свидетелей, которые могли бы выйти и сказать что — то убийственно — неотразимое в адрес Рыбаковской. Не оставалось никаких невероятных улик, которые невозможно было бы поставить под сомнение. Все доводы обвинения были косвенны и они были наперед известны; такой оратор, как Арсеньев, вполне мог их отвести. Т. е. процесс можно было бы в этом месте прервать и отпустить обвиняемую. Если бы не одно «но».

Если бы не глупое поведение самой обвиняемой в течение нескольких месяцев после ареста. Другими словами, адвокату пришлось бороться не столько с обвинением, сколько со своей подзащитной. А это оказалось гораздо сложнее.