Т.н. «дело Маргариты Жюжан» началось 18 апреля 1878 г. с событий весьма трагических и нетривиальных. В этот день, около девяти часов утра, был установлен факт смерти 18-летнего студента историко-филологического факультета Петербургского университета Николая Познанского. Последние дни он болел — лежал с краснухой дома — и уход за ним осуществляла гувернантка Маргарита Жюжан, французская подданная.
39 мин, 21 сек 4465
Судебные медики прекрасно знают, что есть самоубийцы поневоле, вынужденные прибегнуть к подобному акту под давлением неотвратимых обстоятельств, из которых они не видят иного выхода (долги, мучительная болезнь, угроза пленения врагом и т. д… Но есть самоубийцы, для которых самоуничтожение есть способ мести, тщательно обдуманный и взлелеянный глубоко в душе. Николай Познанский, вне всякого сомнения, принадлежал к последнему типу самоубийц.
Прежде всего, неслучаен выбор времени — 18 апреля — спустя ровно месяц с того дня, когда он был отвергнут девушкой за которой ухаживал. Не желая, чтобы его уход из жизни выглядел как признак слабости и мужской несостоятельности, Познанский обставил его романтически — загадочно: написал анонимку, заронил зерно сомнения в души близких… А вдруг и правда есть некая законспирированная организация, с которой Николай имел некие загадочные связи и которая уничтожила его? История с папиросами, пропитанными морфием тоже неслучайна. Николай понимал, что после его смерти начнут вспоминать и по — новому оценивать события последних дней и отравление странными папиросаим предстанет необъяснимо — загадочным предостережением. Близкие будут вспоминать об этом и сетовать: как же мы не уберегли его после первого покушения? не поняли? не насторожились?
Для психолога этот лелеямый комплекс очень понятен и не представляет никакого секрета. Можно не сомневаться, что Николай Познанский не предпологал, что жертвой его посмертной интриги окажется гувернантка; сам он, наверняка, рассчитывал на то, что возобладает «заговорщическая» версия убийства.
Таковой феномен, увы, совсем не редкость. Самоубийцы действительно довольно часто обставляют свою смерть как убийство. В этом точно проявляется их последняя месть этому миру. Если бы прокуратура оказалась мудрее, а психиатрическая наука — опытнее, последняя месть Николая Познанского никому не сделала бы плохо, кроме самого Николая Познанского. Но жизнь распорядилась иначе и последняя интрига любимого воспитаника стоила его учительнице полугода тюрьмы.
Весьма возможно, что некий скрытый смысл имел и антагонизм женщин, причастных к этому делу. Не вызывает сомнений глубокая обоюдная неприязнь матери Николая Познанского и М. Жюжан. Причина этого антагонизма может лежать в ревности отнюдь не к сыну, а… к полковнику Познанскому. Безусловно, нелюбовь женщин друг к другу появилась задолго до отравления сына, однако, позиции гувернантки в доме оставались вполне прочными. Это можно объяснить лишь тем, что от гнева полковничьей жены ее ограждал сам полковник. Француженка была очень интересной женщиной и можно лишь гадать, что именно питало симпатию полковника.
Наконец, нельзя не отметить то странное впечатление, которое остается от воспоминаний А. Ф. Кони, посвященных Жюжан и суду над нею. Знаменитый юрист явно необъективен и эта необъективность кажется удивительной для человека, призванного самим законом оставаться беспристрасным судьей. Кони обстоятельно пишет о растлении Николая Познанского гувернанткой и ни словом не упоминает об опровержении этих слухов в суде. Очень тепло он пишет об обвинителе на процессе — помощнике прокурора Шидловском, но при этом не считает нужным упомянуть о том, что именно этот человек позволил полковнику Познанскому постоянно вмешиваться в ход следствия, что и привело в конечном итоге к позорному публичному провалу обвинения. «Забыл» Кони рассказать и о составлении полковником вопросов для допроса прислуги, и сокрытие им же дневника сына, а потом и замарывание в этом дневнике очень важного фрагмента тушью. Такой ярый законник, любящий в своих пространных сентенциях порассуждать о форме и букве закона, Анатолий Федорович Кони обошел молчанием и такой очень важный эпизод, как нарушение процедуры химического иссследования останков Николая Познанского. Вообще же, как судья, он должен был бы устранить из дела протокол, составленный со столь вопиющими нарушениями (выдача исследуемых образцов доктору Николаеву и их нахождение в неизвестном месте более полусуток). Подобное нарушение давало основание сомневаться в аутентичности исследуемых образцов тканей и органов тем, что были извлечены из тела Познанского. Одно это уже д. б. вызвать остановку слушания дела и назначения новой экспертизы. Очень поверхностно Кони упоминает об истории с отравленными папиросами и анонимным письмом; а между тем, это очень важные моменты, которые раскрывают формирование в голове Николая Познанского плана самоубийства.
Вообще, из чтения очерка Кони невозможно понять за что именно Жюжан судили и почему именно оправдали. И самой забавной кажется сентенция автора о том, что гувернантку следовало судить не по ст. 1453, ч. 2 (умышленное убийство), а по ст. 993 (растление малолетних) Уложения о наказаниях. Тогда бы, дескать, точно осудили! Вот так, не много ни мало; человек умер от отравления морфием, но подозреваемого в убийстве будем сажать за растление!
Прежде всего, неслучаен выбор времени — 18 апреля — спустя ровно месяц с того дня, когда он был отвергнут девушкой за которой ухаживал. Не желая, чтобы его уход из жизни выглядел как признак слабости и мужской несостоятельности, Познанский обставил его романтически — загадочно: написал анонимку, заронил зерно сомнения в души близких… А вдруг и правда есть некая законспирированная организация, с которой Николай имел некие загадочные связи и которая уничтожила его? История с папиросами, пропитанными морфием тоже неслучайна. Николай понимал, что после его смерти начнут вспоминать и по — новому оценивать события последних дней и отравление странными папиросаим предстанет необъяснимо — загадочным предостережением. Близкие будут вспоминать об этом и сетовать: как же мы не уберегли его после первого покушения? не поняли? не насторожились?
Для психолога этот лелеямый комплекс очень понятен и не представляет никакого секрета. Можно не сомневаться, что Николай Познанский не предпологал, что жертвой его посмертной интриги окажется гувернантка; сам он, наверняка, рассчитывал на то, что возобладает «заговорщическая» версия убийства.
Таковой феномен, увы, совсем не редкость. Самоубийцы действительно довольно часто обставляют свою смерть как убийство. В этом точно проявляется их последняя месть этому миру. Если бы прокуратура оказалась мудрее, а психиатрическая наука — опытнее, последняя месть Николая Познанского никому не сделала бы плохо, кроме самого Николая Познанского. Но жизнь распорядилась иначе и последняя интрига любимого воспитаника стоила его учительнице полугода тюрьмы.
Весьма возможно, что некий скрытый смысл имел и антагонизм женщин, причастных к этому делу. Не вызывает сомнений глубокая обоюдная неприязнь матери Николая Познанского и М. Жюжан. Причина этого антагонизма может лежать в ревности отнюдь не к сыну, а… к полковнику Познанскому. Безусловно, нелюбовь женщин друг к другу появилась задолго до отравления сына, однако, позиции гувернантки в доме оставались вполне прочными. Это можно объяснить лишь тем, что от гнева полковничьей жены ее ограждал сам полковник. Француженка была очень интересной женщиной и можно лишь гадать, что именно питало симпатию полковника.
Наконец, нельзя не отметить то странное впечатление, которое остается от воспоминаний А. Ф. Кони, посвященных Жюжан и суду над нею. Знаменитый юрист явно необъективен и эта необъективность кажется удивительной для человека, призванного самим законом оставаться беспристрасным судьей. Кони обстоятельно пишет о растлении Николая Познанского гувернанткой и ни словом не упоминает об опровержении этих слухов в суде. Очень тепло он пишет об обвинителе на процессе — помощнике прокурора Шидловском, но при этом не считает нужным упомянуть о том, что именно этот человек позволил полковнику Познанскому постоянно вмешиваться в ход следствия, что и привело в конечном итоге к позорному публичному провалу обвинения. «Забыл» Кони рассказать и о составлении полковником вопросов для допроса прислуги, и сокрытие им же дневника сына, а потом и замарывание в этом дневнике очень важного фрагмента тушью. Такой ярый законник, любящий в своих пространных сентенциях порассуждать о форме и букве закона, Анатолий Федорович Кони обошел молчанием и такой очень важный эпизод, как нарушение процедуры химического иссследования останков Николая Познанского. Вообще же, как судья, он должен был бы устранить из дела протокол, составленный со столь вопиющими нарушениями (выдача исследуемых образцов доктору Николаеву и их нахождение в неизвестном месте более полусуток). Подобное нарушение давало основание сомневаться в аутентичности исследуемых образцов тканей и органов тем, что были извлечены из тела Познанского. Одно это уже д. б. вызвать остановку слушания дела и назначения новой экспертизы. Очень поверхностно Кони упоминает об истории с отравленными папиросами и анонимным письмом; а между тем, это очень важные моменты, которые раскрывают формирование в голове Николая Познанского плана самоубийства.
Вообще, из чтения очерка Кони невозможно понять за что именно Жюжан судили и почему именно оправдали. И самой забавной кажется сентенция автора о том, что гувернантку следовало судить не по ст. 1453, ч. 2 (умышленное убийство), а по ст. 993 (растление малолетних) Уложения о наказаниях. Тогда бы, дескать, точно осудили! Вот так, не много ни мало; человек умер от отравления морфием, но подозреваемого в убийстве будем сажать за растление!
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 12 из 13
