Двадцать четвертого сентября 1858 в Санкт-Петербурге в собственном доме (под N 34 по Знаменской улице, на ее пересечении со Спасской ул.) умер бездетным один из богатейших представителей российского купечества Козьма Васильевич Беляев. Купец Первой гильдии, родом из никому не ведомого в Петербурге городка Сарапула, принадлежал к удивительной когорте людей, «сделавших себя сами». Точной величины его состояния не знал никто, но все знали точно: Козьма Беляев — миллионщик.
58 мин, 25 сек 16593
В самом начале процесса братья Мясниковы виновными себя не признали; Караганов же принялся ломать комедию, отвечая не к месту и невпопад. Любопытно читать дословную стенограмму его речей, зная в точности как именно врачи — специалисты характеризовали состояние этого человека. Чего только стоит следующий пассаж обвиняемого: «А вот та бумага, которую мне показал следователь — так я, значит, должен начать с того, о чем спрашивал следователь. Служил я конторщиком или просто исполнял в одно и то же время и прочие дела и поручения: купить разную провизию или там прочее, что нужно было, или же исполнял всякие поручения, тоже по таким делам их немало бывает. Так или кажется так было: ко мне пришли и потребовали меня туда». И вот в таком духе четыре страницы допроса!
Не без раздражения окончив допрос, председатель разрешил обвинению зачитать письмо Караганова родителям, датированное 14 декабря 1870 г. (т. е. написанное за 14 месяцев до суда). В этом совершенно разумно и связанно написанном письме, оказавшемся по сути, завещанием Караганова, обвиняемый писал: «в прочих же грехах и проступках своих, вынужденных обстоятельствами жизни и известных отцу, приношу истинное раскаяние». Прокурор Кони считал, что в этом месте письма содержится намек на участие в подделке завещания Беляева.
Вызванные в суд медицинские эксперты — психиатр Дюков и полицейский врач Баталин — дали свои оценки состоянию Караганова. Они заявили, что тот вменяем и может отвечать за свои поступки. При перекрестном допросе доктор Дюков прямо заявил о попытке мистификации Караганова: «Этот человек притворяется, потому что я и доктор Баталин наблюдали его и нашли, что в его действиях нет ничего похожего на сумасшествие; сумасшедший всегда верен самому себе, между тем как Караганов вполне свободно управляет собой…»
Когда в суде стали давать показания свидетели обвинения, рассказывавшие о безобразных выходках Караганова и указывавшие на существование особых отношений между Мясниковыми и Карагановым, последний впал в неистовство: он вскакивал со своего места, вступал в пререкания по ничтожным поводам и, наконец, после угрозы удаления из зала, уселся на скамье и запричитал: «Виноват, подписал, мой грех!».
На следующий день судебное заседание было посвящено допросу Екатерины Беляевой и изучению результатов графологической экспертизы завещания. Вдова давала показания более четырех часов; она поддерживала наиболее выгодную (и безопасную!) для себя версию событий, утверждая, что «не считает себя обиженною Мясниковыми и находит сделку свою с ними безобидною». По требованию Кони в зале суда были оглашены весьма пространные выдержки из «дела по опеке над малолетним Шишкиным», в частности, письма Екатерины Васильевны в опекунский комитет, в которых она весьма неуважительно отзывалась о собственных племянниках. Кроме того, были прочтены письма Беляевой, адресованные непосредственно племянникам, в которых она грозила разоблачением их проделок перед Государем Императором. Когда вдову просили объяснить очевидное противоречие между ее заявлениями в суде и содержанием писем, она высокомерно поджимала губы и твердила: «это другое дело».
Через несколько дней А. Ф. Кони, характеризуя поведение этой женщины на процессе, высказался следующим образом: «Она не умела даже говорить здесь так, чтобы не путаться и не сбиваться; она не умела приготовиться к объяснениям; она не умела избежать тех явных противоречий и недомолвок, которыми так богато ее показание. А приготовиться было время — было много времени!». Целых четырнадцать лет, добавим от себя!
Приглашенные судом графологи — в количестве 15 человек — совещались более шести часов. Заключение специалистов было единодушным (что само по себе весьма примечательно) и сводилось к тому, что «подпись на завещании внушает сильное сомнение»; авторство Караганова признано недоказанным, но было сочтено, что «есть основание допустить, что он мог сделать эту подпись под руку Беляева». В третьей части своего заключения эксперты признали факт написания завещания чернилами разного сорта и неодинаковой плотностью письма, что служило косвенным указанием на то, что бумага была исписана в несколько приемов.
Очень сильным оказалось выступление жены Караганова, той самой, что в девичестве была опереточной певицей Обольяниновой и почти четыре года являлась содержанкой старшего из братьев Мясниковых. Прекрасно понимая, что для дискредитации этого свидетеля защита приложит все силы, обвинение заблаговременно озаботилось вызовом в суд лиц, могущих подтвердить наиболее важные моменты из показаний Карагановой. В частности, была допрошена Ульяна Дементьева, которая рассказала о нескольких фактах передачи Александром Мясниковым весьма значительных сумм Наталье Карагановой по первому требованию последней.
Не без раздражения окончив допрос, председатель разрешил обвинению зачитать письмо Караганова родителям, датированное 14 декабря 1870 г. (т. е. написанное за 14 месяцев до суда). В этом совершенно разумно и связанно написанном письме, оказавшемся по сути, завещанием Караганова, обвиняемый писал: «в прочих же грехах и проступках своих, вынужденных обстоятельствами жизни и известных отцу, приношу истинное раскаяние». Прокурор Кони считал, что в этом месте письма содержится намек на участие в подделке завещания Беляева.
Вызванные в суд медицинские эксперты — психиатр Дюков и полицейский врач Баталин — дали свои оценки состоянию Караганова. Они заявили, что тот вменяем и может отвечать за свои поступки. При перекрестном допросе доктор Дюков прямо заявил о попытке мистификации Караганова: «Этот человек притворяется, потому что я и доктор Баталин наблюдали его и нашли, что в его действиях нет ничего похожего на сумасшествие; сумасшедший всегда верен самому себе, между тем как Караганов вполне свободно управляет собой…»
Когда в суде стали давать показания свидетели обвинения, рассказывавшие о безобразных выходках Караганова и указывавшие на существование особых отношений между Мясниковыми и Карагановым, последний впал в неистовство: он вскакивал со своего места, вступал в пререкания по ничтожным поводам и, наконец, после угрозы удаления из зала, уселся на скамье и запричитал: «Виноват, подписал, мой грех!».
На следующий день судебное заседание было посвящено допросу Екатерины Беляевой и изучению результатов графологической экспертизы завещания. Вдова давала показания более четырех часов; она поддерживала наиболее выгодную (и безопасную!) для себя версию событий, утверждая, что «не считает себя обиженною Мясниковыми и находит сделку свою с ними безобидною». По требованию Кони в зале суда были оглашены весьма пространные выдержки из «дела по опеке над малолетним Шишкиным», в частности, письма Екатерины Васильевны в опекунский комитет, в которых она весьма неуважительно отзывалась о собственных племянниках. Кроме того, были прочтены письма Беляевой, адресованные непосредственно племянникам, в которых она грозила разоблачением их проделок перед Государем Императором. Когда вдову просили объяснить очевидное противоречие между ее заявлениями в суде и содержанием писем, она высокомерно поджимала губы и твердила: «это другое дело».
Через несколько дней А. Ф. Кони, характеризуя поведение этой женщины на процессе, высказался следующим образом: «Она не умела даже говорить здесь так, чтобы не путаться и не сбиваться; она не умела приготовиться к объяснениям; она не умела избежать тех явных противоречий и недомолвок, которыми так богато ее показание. А приготовиться было время — было много времени!». Целых четырнадцать лет, добавим от себя!
Приглашенные судом графологи — в количестве 15 человек — совещались более шести часов. Заключение специалистов было единодушным (что само по себе весьма примечательно) и сводилось к тому, что «подпись на завещании внушает сильное сомнение»; авторство Караганова признано недоказанным, но было сочтено, что «есть основание допустить, что он мог сделать эту подпись под руку Беляева». В третьей части своего заключения эксперты признали факт написания завещания чернилами разного сорта и неодинаковой плотностью письма, что служило косвенным указанием на то, что бумага была исписана в несколько приемов.
Очень сильным оказалось выступление жены Караганова, той самой, что в девичестве была опереточной певицей Обольяниновой и почти четыре года являлась содержанкой старшего из братьев Мясниковых. Прекрасно понимая, что для дискредитации этого свидетеля защита приложит все силы, обвинение заблаговременно озаботилось вызовом в суд лиц, могущих подтвердить наиболее важные моменты из показаний Карагановой. В частности, была допрошена Ульяна Дементьева, которая рассказала о нескольких фактах передачи Александром Мясниковым весьма значительных сумм Наталье Карагановой по первому требованию последней.
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 17 из 18
