Двадцать четвертого сентября 1858 в Санкт-Петербурге в собственном доме (под N 34 по Знаменской улице, на ее пересечении со Спасской ул.) умер бездетным один из богатейших представителей российского купечества Козьма Васильевич Беляев. Купец Первой гильдии, родом из никому не ведомого в Петербурге городка Сарапула, принадлежал к удивительной когорте людей, «сделавших себя сами». Точной величины его состояния не знал никто, но все знали точно: Козьма Беляев — миллионщик.
58 мин, 25 сек 16581
Но эти художественные подробности, при всей их любопытности, меркли в сравнении с той действительно важной информацией, которую раскрыл Китаев, рассказывая о первых днях после смерти Козьмы Беляева. Старый камердинер рассказал, что в день смерти Козьмы Беляева, последовавшей около 11 часов утра 24 сентября 1858 г., в дом явились квартальный надзиратель с помощником для проведения необходимых в подобных случаях мероприятий — описи личного ценного имущества и опечатывания бумаг. Их встретил у входа Александр Мясников, который уже служил офицером жандармского корпуса, и заявил прибывшим, что сегодня им работать в комнатах никак нельзя, поскольку вдова очень расстроена; мол — де, пусть полицейские приходят завтра. На следующий день полицейские явились опять и опечатали следующие вещи в кабинете умершего купца: пустую конторку и шкафы, этажерку с бельем, шкаф с носильными вещами, картины и жирандоли. Любопытно, что опечатывание производилось столь небрежно и безответственно, что полицейские забыли опечатать… входную дверь кабинета. Все действия полиции были абсолютно бессмысленны, поскольку весь предшествующий день и вечер братья Мясниковы были заняты тем, что перевозили к себе домой архив купца. Александр Мясников лично забрал у Китаева ключи от кабинета, которые камердинер вытащил из — под подушки на которой покоилась голова умершего купца. Мясниковы не интересовались ценными вещами: Китаев видел, как Александр, обнаружив в шкафу бриллианты и золотые вещи, отнес их вдове. Но братьев очень интересовали бумаги покойного: все, что они обнаруживали — счетные книги, переписка, дневниковые записи — они скалывали в простыни, разложенные на полу. Потом эти простыни связывали крест — накрест, получался огромный тюк. К 9 часам вечера Александр Мясников вывез к себе на дом весь архив Беляева; для его перевозки карете пришлось совершить три ходки. Китаев припомнил, что Иван Мясников, помогавший во всем брату, передал какой — то портфель с бумагами чиновнику Матвееву.
Рассказ этот был исключительно важен, поскольку опровергал достоверность полицейского протокола от 24 сентября 1858 г. Напомним, что этот протокол предъявлялся вдовой в Первый департамент Санкт — Петербургской гражданской палаты наряду с завещанием и формально он тогда же должен был быть проверен. Если протокол оказвался подложным, то уже одно это позволяло оспаривать законность вступления вдовы в права наследования. Если Екатерина Васильевна Беляева, будучи прекрасно осведомленной о подложности документа согласилась, тем не менее, представить его а Палату, стало быть она принимала непосредственное участие в организации подлога.
Разговор с Китаевым впервые дал Ижболдиным информацию прямо компрометирующую вдову. Если раньше они могли лишь предпологать, что Екатерина Беляева была участницей мошенничества, то теперь сомнений в этом практически не оставалось. Анна Васильевна Ижболдина попросила камердинера назвать люлей, которые могли бы подтвердить сказанное им. Китаев назвал домашнюю прислугу, бывшую в доме в момент смерти купца: супругов Афонасьевых — Михаила и Елену, Александра Петрова, Прокофия Зиновьева.
В этих встречах и разъездах миновал 1862 г. Не следует удивляться неспешности розысков. В те времена, когда даже обычная поездка из Коломны на Выборгскую сторону (Коломна — это часть Петербурга, а не только город под Москвой) занимала полдня, розыски людей были весьма хлопотны и дороги. Тем более в тех случаях, когда сами люди не очень — то хотели быть обнаруженными. Ижболдины не могли пользоваться паспортным столом полиции и это еще более усложняло их задачу.
Отставной коллежский секретарь Николай Герман, уже упомянутый выше, розыскал некоего купца Ивана Чонина, присутствовавшего на похоронах и поминках Козьмы Беляева. Чонин сказал Герману, что на поминальном обеде вопрос о завещании поднимался несколько раз вдова покойного, и Целебровский — тот самый, который якобы переписывал завещание от 10 мая 1858 г. — говорили в присутствии многих свидетелей о том, что Козьма Беляев завещания не оставил.
Очевидно, к этому времени иван Ижболдин почувствовал себя достаточно уверенным для разговора с Екатериной Васильевной Беляевой. Он приехал в дом N 34 по Знаменской улице и попросил вдову принять его. Как и в случае с Амфилогием Карагановым, он отнюдь не был прогнан. Ижболдин был принят учтиво и выслушан внимательно; можно сказать, что уже к началу 1863 года он заставил своих противников уважать себя и ситаться с собою.
Разговор Ивана Ижболдина с Екатериной Беляевой настолько любопытен, что имеет смысл подробнее на нем остановиться. Мы знаем об этом разговоре со слов самого Ижболдина; через несколько лет он дал показания о событиях и встречах той поры и, в частности, подробно передал обстоятельства и содержание этого разговора.
Рассказ этот был исключительно важен, поскольку опровергал достоверность полицейского протокола от 24 сентября 1858 г. Напомним, что этот протокол предъявлялся вдовой в Первый департамент Санкт — Петербургской гражданской палаты наряду с завещанием и формально он тогда же должен был быть проверен. Если протокол оказвался подложным, то уже одно это позволяло оспаривать законность вступления вдовы в права наследования. Если Екатерина Васильевна Беляева, будучи прекрасно осведомленной о подложности документа согласилась, тем не менее, представить его а Палату, стало быть она принимала непосредственное участие в организации подлога.
Разговор с Китаевым впервые дал Ижболдиным информацию прямо компрометирующую вдову. Если раньше они могли лишь предпологать, что Екатерина Беляева была участницей мошенничества, то теперь сомнений в этом практически не оставалось. Анна Васильевна Ижболдина попросила камердинера назвать люлей, которые могли бы подтвердить сказанное им. Китаев назвал домашнюю прислугу, бывшую в доме в момент смерти купца: супругов Афонасьевых — Михаила и Елену, Александра Петрова, Прокофия Зиновьева.
В этих встречах и разъездах миновал 1862 г. Не следует удивляться неспешности розысков. В те времена, когда даже обычная поездка из Коломны на Выборгскую сторону (Коломна — это часть Петербурга, а не только город под Москвой) занимала полдня, розыски людей были весьма хлопотны и дороги. Тем более в тех случаях, когда сами люди не очень — то хотели быть обнаруженными. Ижболдины не могли пользоваться паспортным столом полиции и это еще более усложняло их задачу.
Отставной коллежский секретарь Николай Герман, уже упомянутый выше, розыскал некоего купца Ивана Чонина, присутствовавшего на похоронах и поминках Козьмы Беляева. Чонин сказал Герману, что на поминальном обеде вопрос о завещании поднимался несколько раз вдова покойного, и Целебровский — тот самый, который якобы переписывал завещание от 10 мая 1858 г. — говорили в присутствии многих свидетелей о том, что Козьма Беляев завещания не оставил.
Очевидно, к этому времени иван Ижболдин почувствовал себя достаточно уверенным для разговора с Екатериной Васильевной Беляевой. Он приехал в дом N 34 по Знаменской улице и попросил вдову принять его. Как и в случае с Амфилогием Карагановым, он отнюдь не был прогнан. Ижболдин был принят учтиво и выслушан внимательно; можно сказать, что уже к началу 1863 года он заставил своих противников уважать себя и ситаться с собою.
Разговор Ивана Ижболдина с Екатериной Беляевой настолько любопытен, что имеет смысл подробнее на нем остановиться. Мы знаем об этом разговоре со слов самого Ижболдина; через несколько лет он дал показания о событиях и встречах той поры и, в частности, подробно передал обстоятельства и содержание этого разговора.
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 6 из 18
