Двадцать четвертого сентября 1858 в Санкт-Петербурге в собственном доме (под N 34 по Знаменской улице, на ее пересечении со Спасской ул.) умер бездетным один из богатейших представителей российского купечества Козьма Васильевич Беляев. Купец Первой гильдии, родом из никому не ведомого в Петербурге городка Сарапула, принадлежал к удивительной когорте людей, «сделавших себя сами». Точной величины его состояния не знал никто, но все знали точно: Козьма Беляев — миллионщик.
58 мин, 25 сек 16582
Ижболдин сказал вдове, что прекрасно знает каким именно образом появилось на свет пресловутое завещание Козьмы Васильевича, готов доказать в суде факт подлога и представить свидетелей, готовых подтвердить личное участие Екатерины Васильевны в афере. В том случае, если она пожелает принять его — Ивана Ижболдина — сторону и выступить в суде с показаниями против братьев Мясниковых, он обещает не выдвигать против нее гражданского и уголовного иска; более того, Екатерине Васильевне была обещана ее законная «вдовья» четверть состояния Беляева. По сути Ижболдин предлагал вдове мировую, но с условием совместного выступления против Мясниковых.
Можно не сомневаться, что слова посетителя вызвали в душе женщины настоящее смятение. «Меня саму племянники обобрали», — призналась она простодушно и отослала Ижболдина решать все вопросы к Мясниковым. Было отчего Екатерине Васильевне впасть в уныние: миллионов своего мужа она совсем не увидела, все отдала племянникам, оказалась всецело зависима от их пенсии, а теперь перед ней за это замаячил уголовный суд с перспективой каторги.
Ижболдин, хотя и внес определенное смятение в стан врага, вряд ли мог быть доволен результатом переговоров с Екатериной Васильевной Беляевой. Ему очень помогли бы разоблачительные показания одного из сообщников, но теперь он понимал, что не может рассчитывать на вдову купца. Полугодом ранее ему не удалось взять на испуг Амфилогия Караганова; теперь провалилась аналогичная попытка в отношении Екатерины Васильевны.
Спор Ижболдиных и Пешехоновой против завещания Козьмы Беляева лежал все эти месяцы без всякого движения в С. — Петербургской гражданской Палате. Над страной витали ветры перемен; в 1863 г. студентам юридических факультетов университетов стали читать расширенные курсы по праву западных государств, страна жила в ожидании судебной (и не только!) реформы. Герман прямо советовал Ижболдину тянуть время и ждать установления новых судебных форм. Николай Семенович справедливо полагал, что в последние месяцы существования старой системы никто не будет принимать решения по столь сложному и запутанному иску… Шутка ли, отсудить у миллионеров Мясниковых их миллионы! Никто не захочет под конец карьеры связываться с сильными мира сего. А значит, надо ждать пока придут новые люди.
Безусловно, Николаю Семеновичу Герману нельзя отказать в здравом смысле и знании жизни. Если бы не он, немногое получилось бы у Ивана Ижболдина.
По здравому размышлению он решил розыскать сестру Беляева — Анну Ремянникову, ту самую, которая кланяясь в ноги молодому Мясникову выпросила 4000 рублей брата. Без сомнений, эта женщина тоже была пострадавшей стороной; хотя по любым прикидкам доля родной сестры не могла быть большей или даже равной «вдовьей четверти», тем не менее любящий брат в своем настоящем завещании оставил бы ей много больше тех денег, что она получила от Александра Мясникова. Руководствуясь этими соображениями и имея явное намерение привлечь Ремянникову на свою сторону, Иван Ижболдин нашел ее в апреле 1863 г.
Анна Васильевна Ремянникова рассказала Ивану Ижболдину, что о завещании брата впервые услыхала по прошествии «сороковин», т. е. более чем месяц спустя после его смерти. До тех пор, пока вдова не выдала ей на руки 4000 рублей, она ничего не слышала о завещании. Факт выноса бумаг из кабинета брата Ремянникова подтвердила, правда не смогла вспомнить кто именно их носил. Еще она рассказала, что Целебровский, который был адвокатом, у Беляева в доме не бывал, во всяком случае она никогда не видела чтобы он наносил визиты. В этой части она подтвердила ту информацию, которую сообщил Ижболдину Василий Китаев.
Зимой 1864 г. Николаю Герману удалось встретиться с Амфилогием Карагановым, приехавшим в Петербург по своим делам. Трудно сказать, какого рода аргументацией Герман сумел заставить Караганова пойти на контакт, однако, на этот раз последний не только не уклонился от разговора по существу (как это случилось в 1862 г. при встрече с Иваном Ижболдиным), но напротив, посетил с Германом трактир, где за богатой трапезой обстоятельно изложил свою версию событий.
Караганов по сути сознался в том, что подписался под завещанием вместо Козьмы Васильевича Беляева, но объяснил свои действия тем, что являясь обыкновенным приказчиком, просто подчинился приказу Александра Мясникова. Караганов написал посередине листа «Козьма Беляев», стараясь повторить манеру письма покойного купца; был ли выше сделанной подписи текст и если был, то какого именно содержания, Караганов вспомнить не мог за давностью события. Во всяком случае он категорически отвергал подозрения в том, что делал подпись под документом, зная, что это подложное завещание.
Ижболдиным удалось розыскать всю прислугу, служившую у Козьмы Беляева в момент его смерти. Названные Василием Китаевым лица — Петров, Зиновьев, чета Афонасьевых — подтвердили факт вывоза братьями Мясниковыми тюков с бумагами умершего купца до опечатывания кабинета полицией.
Можно не сомневаться, что слова посетителя вызвали в душе женщины настоящее смятение. «Меня саму племянники обобрали», — призналась она простодушно и отослала Ижболдина решать все вопросы к Мясниковым. Было отчего Екатерине Васильевне впасть в уныние: миллионов своего мужа она совсем не увидела, все отдала племянникам, оказалась всецело зависима от их пенсии, а теперь перед ней за это замаячил уголовный суд с перспективой каторги.
Ижболдин, хотя и внес определенное смятение в стан врага, вряд ли мог быть доволен результатом переговоров с Екатериной Васильевной Беляевой. Ему очень помогли бы разоблачительные показания одного из сообщников, но теперь он понимал, что не может рассчитывать на вдову купца. Полугодом ранее ему не удалось взять на испуг Амфилогия Караганова; теперь провалилась аналогичная попытка в отношении Екатерины Васильевны.
Спор Ижболдиных и Пешехоновой против завещания Козьмы Беляева лежал все эти месяцы без всякого движения в С. — Петербургской гражданской Палате. Над страной витали ветры перемен; в 1863 г. студентам юридических факультетов университетов стали читать расширенные курсы по праву западных государств, страна жила в ожидании судебной (и не только!) реформы. Герман прямо советовал Ижболдину тянуть время и ждать установления новых судебных форм. Николай Семенович справедливо полагал, что в последние месяцы существования старой системы никто не будет принимать решения по столь сложному и запутанному иску… Шутка ли, отсудить у миллионеров Мясниковых их миллионы! Никто не захочет под конец карьеры связываться с сильными мира сего. А значит, надо ждать пока придут новые люди.
Безусловно, Николаю Семеновичу Герману нельзя отказать в здравом смысле и знании жизни. Если бы не он, немногое получилось бы у Ивана Ижболдина.
По здравому размышлению он решил розыскать сестру Беляева — Анну Ремянникову, ту самую, которая кланяясь в ноги молодому Мясникову выпросила 4000 рублей брата. Без сомнений, эта женщина тоже была пострадавшей стороной; хотя по любым прикидкам доля родной сестры не могла быть большей или даже равной «вдовьей четверти», тем не менее любящий брат в своем настоящем завещании оставил бы ей много больше тех денег, что она получила от Александра Мясникова. Руководствуясь этими соображениями и имея явное намерение привлечь Ремянникову на свою сторону, Иван Ижболдин нашел ее в апреле 1863 г.
Анна Васильевна Ремянникова рассказала Ивану Ижболдину, что о завещании брата впервые услыхала по прошествии «сороковин», т. е. более чем месяц спустя после его смерти. До тех пор, пока вдова не выдала ей на руки 4000 рублей, она ничего не слышала о завещании. Факт выноса бумаг из кабинета брата Ремянникова подтвердила, правда не смогла вспомнить кто именно их носил. Еще она рассказала, что Целебровский, который был адвокатом, у Беляева в доме не бывал, во всяком случае она никогда не видела чтобы он наносил визиты. В этой части она подтвердила ту информацию, которую сообщил Ижболдину Василий Китаев.
Зимой 1864 г. Николаю Герману удалось встретиться с Амфилогием Карагановым, приехавшим в Петербург по своим делам. Трудно сказать, какого рода аргументацией Герман сумел заставить Караганова пойти на контакт, однако, на этот раз последний не только не уклонился от разговора по существу (как это случилось в 1862 г. при встрече с Иваном Ижболдиным), но напротив, посетил с Германом трактир, где за богатой трапезой обстоятельно изложил свою версию событий.
Караганов по сути сознался в том, что подписался под завещанием вместо Козьмы Васильевича Беляева, но объяснил свои действия тем, что являясь обыкновенным приказчиком, просто подчинился приказу Александра Мясникова. Караганов написал посередине листа «Козьма Беляев», стараясь повторить манеру письма покойного купца; был ли выше сделанной подписи текст и если был, то какого именно содержания, Караганов вспомнить не мог за давностью события. Во всяком случае он категорически отвергал подозрения в том, что делал подпись под документом, зная, что это подложное завещание.
Ижболдиным удалось розыскать всю прислугу, служившую у Козьмы Беляева в момент его смерти. Названные Василием Китаевым лица — Петров, Зиновьев, чета Афонасьевых — подтвердили факт вывоза братьями Мясниковыми тюков с бумагами умершего купца до опечатывания кабинета полицией.
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 7 из 18
