В девятом часу утра 8 ноября 1850 г. Александр Васильевич Сухово-Кобылин, крупный помещик и известный представитель московского дворянства, приехал в московский дом графа Гудовича. Он намеревался встретиться с квартировавшей там француженкой Луизой Дюманш (другие возможные написания фамилии — Диманш и Деманш), но встретившая его горничная ответила, что хозяйка ушла из дому накануне около 22.00 и до сих пор не вернулась.
85 мин, 22 сек 14840
Все это казалось в высшей степени настораживающим. Надо сказать, что подозрительных бурых пятен на стенах в сенях и в большой комнате было гораздо больше, чем это отражено в протоколе от 12 ноября. Когда через 4 дня — 16 ноября 1850 г. — подозрительные фрагменты штукатурки и плинтусов были вырублены и доставлены для сохранения в полицейскую часть, оказалось, что их было не много ни мало как 33! Причем, в остальных комнатах флигеля, ничего подобного бурым пятнам обнаружено не было.
Надо ли удивляться, что следователь Хотинский, после доклада по инстанции, получил разрешение на официальный допрос Сухово-Кобылина и обыск его жилища (напомним, что 12 ноября состоялся только осмотр квартиры, в ходе которого полиция могла только визуально изучить обстановку, но не имела права изымать подозрительные предметы). И 16 ноября 1850 г. приставы Хотинский и Редкин вновь появились во флигеле Александра Васильевича. В присутствии понятых подозрительные пятна были вырублены из плинтусов и штукатурки, а личная переписка Сухово-Кобылина — опечатана и изъята для последующего ознакомления следователей. Всего были изъяты три стопы писем, написанных большей частью по-французски. По характеру почерков можно было предположить, что письма эти были написаны женщинами.
Фрагменты штукатурки, половиц и плинтусов, с предположительно кровавыми следами, были направлены в Медицинскую контору при городском правлении для исследования. Полицейских интересовала как природа пятен, так и их возраст. Надо сразу сказать, что медицина ничем не смогла помочь следствию: в середине 19-го столетия наука еще не могла различить кровь человека и животного (Проблема идентификации человеческой крови являлась одной из важнейших для судебной медицины на протяжении многих десятилетий. Лишь в самом конце 19-го столетия молодой немецкий химик Пауль Уленхут разработал методику, позволявшую с высокой точностью отличать кровь человека от крови животного и органических красителей. Примечательно, что почти сразу же Уленхута привлекли в качестве эксперта к расследованию весьма запутанного «дела Тесснова» — маньяка, на протяжении ряда лет терроризировавшего население острова Рюген. Сложность этого расследования состояла в том, что Тесснов утверждал, будто найденная на его одежде и в доме кровь принадлежит овцам, которых он периодически резал. Несмотря на сильные подозрения, следствие никак не могло изобличить подозреваемого. Благодаря сенсационной экспертизе Уленхута, исследовавшего 29 следов крови на одежде и камнях, удалось доказать вину Тесснова. Этот пример ярко демонстрирует, сколь велика была потребность криминалистики в подобной экспертизе. Вне всякого сомнения открытие Пауля Уленхута, будь оно сделано полувеком ранее, очень помогло бы следствию по «делу Симон-Дюманш».)
Сухово-Кобылин был задержан по подозрению в убийстве Симон-Деманш, доставлен в Городской частный дом (тогдашний аналог ГУВД) и там официально допрошен. На этом допросе Сухово-Кобылин не признал существования интимных отношений между ним и погибшей, заявив, что «отношение его к ней были, как и прежде (т. е. в Париже), любви и сердечной привязанности. В любовной связи (он ее — прим. murder's site) ни с кем не замечал и ни к кому не ревновал; она же весьма часто ревновала его». Насчет словосочетания «сердечная привязанность» у современного читателя не должно сложиться превратного впечатления: в контексте тогдашней лексики оно означало дружбу, но никак не любовные отношения. На протяжении всего расследования Сухово-Кобылин так и не признал того факта, что погибшая являлась его многолетней содержанкой. Даже когда ему прямо на это указывали полицейские чины, он уходил в глухое (и тупое) запирательство, не признавая того, что было давно известно всей Москве.
Подозреваемый заявил, что последний раз встречался с погибшей 6 ноября, т. е. накануне ее убийства. Встреча эта имела место на ее квартире и прошла без свидетелей.
Сухово-Кобылин признал факт получения от погибшей записки вечером 7 ноября 1850 г. («возвратясь домой нашел у себя на туалетном столике полученную от нее весьма малую записочку, в которой она сообщала, что для расхода у нее осталось весьма мало денег»); из его объяснений следовало, будто записка эта была посвящена сугубо хозяйственным заботам, а потому оказалась малоценной. Между тем, это противоречило рассказу повара Егорова, который утверждал, что хозяйка, ждала немедленного ответа. Проверить правдивость показаний Сухово-Кобылина оказалось невозможным, поскольку упомянутая записка к моменту допроса была им уничтожена.
Как на весьма важный момент в допросе от 16 ноября следует указать на признание Сухово-Кобылиным материальных затруднений, которые он испытывал на протяжении последнего года. Торговля спиртными напитками в Москве оказалась убыточна и в 1849 г. он закрыл магазин, который возглавляла г-жа Симон. С этого времени она фактически находилась на полном содержании Сухово-Кобылина, не зарабатывая ни копейки, хотя этого подозреваемый тоже признать не захотел.
Надо ли удивляться, что следователь Хотинский, после доклада по инстанции, получил разрешение на официальный допрос Сухово-Кобылина и обыск его жилища (напомним, что 12 ноября состоялся только осмотр квартиры, в ходе которого полиция могла только визуально изучить обстановку, но не имела права изымать подозрительные предметы). И 16 ноября 1850 г. приставы Хотинский и Редкин вновь появились во флигеле Александра Васильевича. В присутствии понятых подозрительные пятна были вырублены из плинтусов и штукатурки, а личная переписка Сухово-Кобылина — опечатана и изъята для последующего ознакомления следователей. Всего были изъяты три стопы писем, написанных большей частью по-французски. По характеру почерков можно было предположить, что письма эти были написаны женщинами.
Фрагменты штукатурки, половиц и плинтусов, с предположительно кровавыми следами, были направлены в Медицинскую контору при городском правлении для исследования. Полицейских интересовала как природа пятен, так и их возраст. Надо сразу сказать, что медицина ничем не смогла помочь следствию: в середине 19-го столетия наука еще не могла различить кровь человека и животного (Проблема идентификации человеческой крови являлась одной из важнейших для судебной медицины на протяжении многих десятилетий. Лишь в самом конце 19-го столетия молодой немецкий химик Пауль Уленхут разработал методику, позволявшую с высокой точностью отличать кровь человека от крови животного и органических красителей. Примечательно, что почти сразу же Уленхута привлекли в качестве эксперта к расследованию весьма запутанного «дела Тесснова» — маньяка, на протяжении ряда лет терроризировавшего население острова Рюген. Сложность этого расследования состояла в том, что Тесснов утверждал, будто найденная на его одежде и в доме кровь принадлежит овцам, которых он периодически резал. Несмотря на сильные подозрения, следствие никак не могло изобличить подозреваемого. Благодаря сенсационной экспертизе Уленхута, исследовавшего 29 следов крови на одежде и камнях, удалось доказать вину Тесснова. Этот пример ярко демонстрирует, сколь велика была потребность криминалистики в подобной экспертизе. Вне всякого сомнения открытие Пауля Уленхута, будь оно сделано полувеком ранее, очень помогло бы следствию по «делу Симон-Дюманш».)
Сухово-Кобылин был задержан по подозрению в убийстве Симон-Деманш, доставлен в Городской частный дом (тогдашний аналог ГУВД) и там официально допрошен. На этом допросе Сухово-Кобылин не признал существования интимных отношений между ним и погибшей, заявив, что «отношение его к ней были, как и прежде (т. е. в Париже), любви и сердечной привязанности. В любовной связи (он ее — прим. murder's site) ни с кем не замечал и ни к кому не ревновал; она же весьма часто ревновала его». Насчет словосочетания «сердечная привязанность» у современного читателя не должно сложиться превратного впечатления: в контексте тогдашней лексики оно означало дружбу, но никак не любовные отношения. На протяжении всего расследования Сухово-Кобылин так и не признал того факта, что погибшая являлась его многолетней содержанкой. Даже когда ему прямо на это указывали полицейские чины, он уходил в глухое (и тупое) запирательство, не признавая того, что было давно известно всей Москве.
Подозреваемый заявил, что последний раз встречался с погибшей 6 ноября, т. е. накануне ее убийства. Встреча эта имела место на ее квартире и прошла без свидетелей.
Сухово-Кобылин признал факт получения от погибшей записки вечером 7 ноября 1850 г. («возвратясь домой нашел у себя на туалетном столике полученную от нее весьма малую записочку, в которой она сообщала, что для расхода у нее осталось весьма мало денег»); из его объяснений следовало, будто записка эта была посвящена сугубо хозяйственным заботам, а потому оказалась малоценной. Между тем, это противоречило рассказу повара Егорова, который утверждал, что хозяйка, ждала немедленного ответа. Проверить правдивость показаний Сухово-Кобылина оказалось невозможным, поскольку упомянутая записка к моменту допроса была им уничтожена.
Как на весьма важный момент в допросе от 16 ноября следует указать на признание Сухово-Кобылиным материальных затруднений, которые он испытывал на протяжении последнего года. Торговля спиртными напитками в Москве оказалась убыточна и в 1849 г. он закрыл магазин, который возглавляла г-жа Симон. С этого времени она фактически находилась на полном содержании Сухово-Кобылина, не зарабатывая ни копейки, хотя этого подозреваемый тоже признать не захотел.
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 6 из 27
