Дело улыбающейся Евы

Питерс не обиделся — кажется, этот человек понимал гораздо больше, чем можно было предполагать. Что ж, откладывать позорное возвращение домой не имело смысла, и всю обратную дорогу, в обнимку с картинами, которые мне заботливо упаковали, я мрачно молчал, а Мак только сочувственно поглядывал на меня.

Глава 3. Лауданум

—1—

Шерлок Холмс

Я отпер дверь и заглянул в прихожую. Никто навстречу мне не вышел, но я не обрадовался. По настроению миссис Хадсон я мог бы судить и о настроении доктора. В доме царила гнетущая тишина. Я поднялся наверх, предпоследняя ступенька заскрипела, но в гостиной за приоткрытой дверью не раздалось и шороха.

В камине горел огонь, грея пустую комнату, подушку мою с дивана убрали, плед аккуратно свернули.

— Уотсон! — хрипло позвал я.

Не получив ответа, я поднялся к нему в спальню — та же пустота.

Какой я идиот! Не обратил внимания на вешалку!

Мне не пришлось спускаться вниз: сама Немезида в лице миссис Хадсон шествовала ко мне.

— Где доктор? — спросил я немного резко.

— Доктор? Не знаю. Он куда-то уехал.

— Не сказал — куда?

— Нет, но велел, чтобы вы по возвращении измерили температуру.

У меня немного отлегло от сердца.

— Давайте мне ваши пальто и шляпу, мистер Холмс. Вы так и собираетесь бродить по дому в верхней одежде? И что это за свёртки? — миссис Хадсон указала на полотна Питерса, которые я прислонил к креслу. — Похоже на картины.

— Это и есть картины. Помните художника, которого привозил Макдональд… — я не закончил фразу.

— Тогда покажите их молча, мистер Холмс, — опять кашляете.

Я усмехнулся, развязал бечёвки, развернул бумагу, скомкал и кинул в камин. Картины я установил на диване.

— И что вы скажете, миссис Хадсон?

С видом критика моя квартирная хозяйка встала напротив полотен, внимательно их разглядывая.

— Пейзаж повесьте в гостиной, — изрекла она, — а этого странного юношу — в спальне.

Новый приступ кашля уберёг меня от нервного смеха.

— А что такого я сказала? — миссис Хадсон пожала плечами. — Сюжет не каждому придётся по вкусу. Я ничего против не имею, а у вас бывают клиенты.

Я потрясённо уставился на неё.

— Пока вы будете размышлять над особенностями моей натуры, мистер Холмс, у вас как раз будет время померить температуру. И халат вас заждался.

Я вспомнил перевод одного русского романа, где герой только и делал, что лежал на диване в халате, и вздохнул. Но какова миссис Хадсон!

Стоило хозяйке уйти, как я подумал, что её дружелюбие могло быть продиктовано желанием меня подбодрить, а значит, Уотсон был зол, уезжая. Я спрятал пока картины в спальне — от греха подальше — и переоделся.

Когда выяснилось, что температура у меня поползла вверх, я воспринял полоскание шалфеем, а потом чай с мёдом, как справедливое наказание.

Опять потянулись минуты ожидания.

— Когда он уехал? — спросил я миссис Хадсон, когда она вернулась за подносом.

— Незадолго до вашего возвращения.

— Вы ведь разбудили его, как только я…

— Сбежали, — закончила она за меня. — Вас в детстве секли розгами?

— Нет, — усмехнулся я. — Меня сначала отчитывали, а потом переставали со мной разговаривать.

— Лучше уж розги. И ваш брат тоже с вами не разговаривал?

Я никогда не забывал, что именно Майкрофт порекомендовал мне эту квартиру. Всё становилось на свои места, в том числе и странное поведение служанки в последнее время, переставшей подниматься по утрам к нам наверх, пока мы не вставали с постели.

— Брат такой системы воспитания не придерживался, — ответил я, пристально посмотрев на миссис Хадсон.

— Это мудро. Кажется, дверь внизу хлопнула. Надеюсь, доктор тоже не сторонник таких методов.

Шаги на лестнице. Какая глупость — участившееся сердцебиение. Уотсон открыл дверь и галантно пропустил миссис Хадсон, а я, как болван, смотрел на него, выглядывая из-за спинки кресла.

— Температуру мерили? — осведомился он.

— Да, и меня уже напичкали мёдом.

— Хм. Я, пожалуй, приму более домашний вид, — промолвил Уотсон и, кинув на меня мимолётный взгляд, вышел из гостиной.

Я дёрнулся, но усидел в кресле.

Уотсон вернулся быстро, проверил у меня пульс — деловито, как у чужого, принёс лампу и осмотрел горло.

— Можете побыть немного в гостиной, а потом в постель, — изрёк он и сел в соседнее кресло, совершенно закрывшись от меня газетой.

Это был, конечно, спектакль, демонстрация, но я всё равно не выдержал.

— Джон, — позвал я.

Газета медленно, слишком медленно опустилась.

— Да?

А вот извиняться я не умел. Нужные слова застряли у меня в горле.

— Не сердитесь…

— У меня нет на это причин, вы полагаете?

— Есть.

— Да я и не сержусь, — Уотсон пожал плечами.

— Джон!

Он посмотрел на меня внимательно, а потом отложил газету, подался вперёд и похлопал меня по руке.

— Ну, полно, полно. У меня было время остыть, как видите.

— Даже слишком остыть.

— Спишу ваши слова на повышенную температуру, мой друг, — сказал Уотсон. — Но что вы так долго делали в магазине?

Он был обижен, а не сердит. Но пытался выглядеть спокойным, чтобы я не волновался.