Дело улыбающейся Евы

— Лучше бы вы высказали мне всё, что хотели.

— Половина из того, что я хотел бы сказать, лишена смысла. Другую половину вы и так знаете. Главное, чтобы из-за вашей мальчишеской выходки вам не стало хуже.

От его слов мне стало нехорошо, хотя я мог бы списать свой внезапный страх на болезнь. Которая же половина лишена смысла? Я смотрел на Уотсона и совершенно не мог понять, о чём он думает. Это пугало.

— В магазине мы не узнали ничего нового — практически ничего, потом я попросил отвезти меня к Питерсу. Там я выдал ему чек на тридцать фунтов — он хочет похоронить девушку, а денег не хватает, в благодарность он попросил меня взять его картину, а потом предложил ещё одну — сам. Картины в спальне, — отчитался я, не глядя Уотсону в глаза.

— Вы дали ему тридцать фунтов?

— Конечно, сумма большая, а даже последнему моему гонорару, пусть он и был значительным, свойственно таять, — заговорил я быстро, пытаясь предотвратить замечания Уотсона. — Возьму парочку скучных дел — не умру.

— Сначала вы заставили миссис Хадсон пригласить рабочих, чтобы они сделали ремонт и проложили трубы для подачи горячей воды в ванную, что стоило пятьдесят фунтов, — промолвил Уотсон. — В числе причин вы назвали своё нежелание видеть, как миссис Хадсон и горничная таскают наверх тяжёлые бидоны с водой. Теперь это.

Я посмотрел на него. Он мягко улыбался, целиком одобряя мой нелепый поступок.

— Покажите картины, наконец. Что там за гений?

Возликовав в душе, что, кажется, прощён, я тут же принёс из спальни и папку с рисунками, и оба полотна.

— Почему вы не взяли меня с собой? — спросил Уотсон, задумчиво глядя на пейзаж.

— Сам не знаю, — честно признался я. — Потом понял, что это была несусветная глупость с моей стороны. Наверное, потому что я не умею о чём-то просить, когда мне это нужно.

Я опустился на корточки рядом с его креслом, делая вид, что смотрю на холст.

— Милый пейзаж, — сказал Уотсон.

— Вам же не нравится такая живопись.

— Немного напоминает импрессионистов, а к ним я отношусь спокойно.

— Миссис Хадсон считает, что Антиноя я должен повесить в спальне.

Уотсон покосился на меня.

— Она так считает?

— Если вы обратили внимание, мой дорогой, у нас в домашнем распорядке кое-что изменилось, с тех пор как мы стали ходить по ночам друг к другу в гости. Но вы не волнуйтесь. Кажется, я знаю, откуда дует ветер. Мой брат заранее обо мне позаботился, подыскав понимающую квартирную хозяйку.

— Я уже мечтаю познакомиться с вашим братом, — пробормотал доктор. — А этого юношу я заберу себе.

— Зачем?

— Нечего вам на всяких Антиноев смотреть.

Я рассмеялся и привалился к его плечу.

— Только не говорите мне, что ревнуете. Может, и к инспектору?

— Немного.

— О боже. Да что вы говорите такое!

Он только смущённо ткнулся губами мне в волосы.

— Ложитесь в постель и попробуйте подремать до ужина.

— Но вы мне так и не сказали, куда сами ездили, — я поднялся на ноги.

— В аптеку всего лишь. Заказал вам микстуру от кашля. Составы многих наших лекарств удручают, но кашель-то у вас всё не проходит.

Я никак не мог понять одной вещи: почему меня так настораживали столь явные проявления любви с его стороны, как будто я постоянно ждал какого-то подвоха. У меня не было причин сомневаться в чувствах Уотсона, но, видимо, сам факт, что мы встретились, что всё сложилось именно так, казался слишком уж чудесным, а в чудеса я не верил.

Вечером я попросил доктора почитать мне. Читая про себя, особенно поэзию, я порой не замечал, как голосовые связки сами собой напрягаются, словно я декламирую. А я устал от постоянного першения в горле.

Уотсон прочёл «Мы двое, как долго мы были обмануты», а потом и другие вещи Уитмена. Читал он не спеша, выделяя каждую фразу. Ночью он пришёл ко мне со своей подушкой, заявив, что одному зябко, и долго потом я не мог заснуть.

—2—

Джон Уотсон

Весь следующий день мы терпеливо ждали вестей от Питерса. Конечно, терпение применительно к Холмсу — понятие растяжимое. Будь у него силы, он бы давно уже расхаживал по комнате, терзал скрипку, хотя скрипку он всё же терзал — лежал с ней в обнимку на диване и дёргал за струны.

Мне же было чем заняться. С утра я съездил в аптеку и забрал микстуру. Вчера мне поначалу пытались всучить там хлоридон доктора Брауна, но я хорошо представлял себе его состав. Сочетание хлороформа, опиума и конопли, разумеется, не внушало доверия. Отмёл я и ипекакуану из-за её рвотного действия. Я заказал более щадящую настойку из шандры, подмаренника, морского лука, девясила и подорожника — на оксимеле и патоке. Это был очень старый рецепт, но наименее травмирующий организм.

— И чем вы собираетесь меня пичкать? — недовольно буркнул Холмс, глядя, как я вливаю настойку в стакан воды.

— Ничего ужасного — всего лишь травы. Но предупреждаю, что возможно лёгкое мочегонное действие.

Холмс пробормотал что-то невразумительное, но зажмурился и выпил лекарство.

— Ох, бррр!

Я решительно расстегнул ему на груди рубашку и налепил на кожу пластырь.