Дело улыбающейся Евы

У меня нет привычки прятаться за фразы вроде «мне надо отдохнуть» или«мне надо подумать». Чувствовал я себя лучше, но всё же устал за день. Лёжа с закрытыми глазами, я не заметил, как заснул. Мне казалось, что я продолжаю просто лежать так, зная, что Джон сидит рядом в кресле и читает письма отчима Евы: я ведь точно слышал, как шелестят листы. А потом вдруг на пороге гостиной появился Питерс. Он стоял молча, и, кажется, только я его и замечал. Встав с дивана, я подошёл к нему, и мы тут же оказались в театре. Питерс рисовал там декорации к спектаклю, и весь сон сводился к бесцельному блужданию за кулисами между огромными фальшивыми скалами, массивами кустов, пока я не оказался почему-то стоящим на коленях и рисующим на холсте, лежащем на сцене. Я водил по нему прямо руками, испачканными в краске, линии складывались в какой-то странный образ. Сон порождал неприятные ощущения тревоги, и я открыл глаза, уставившись в тёмно-бордовую спинку дивана.

Прислушавшись, я уловил всё тот же шелест бумаги и слабое поскрипывание кресла. Есть определённая слабость в моём желании, которое появилось сразу: обратить на себя внимание Уотсона. Не скажу, что за последние месяцы я утратил остроту мысли или потерял способность концентрироваться на работе, и всё же Джон определённо выбивал у меня почву из-под ног. Я постоянно думал о нём, слишком желал его, слишком зависел.

Нельзя так привязываться к человеку — насколько бы он ни был хорош, людям свойственно остывать, чувствам — становиться привычкой, терпению — иссякать. Люди в какой-то момент покидают нас. Наиболее честны женщины: они просто устают и уходят в лучший мир. Мужчины прикрываются временем, изменчивостью интересов, мест и обстоятельств. Всегда найдётся что-то, что окажется важнее: благо страны, долг перед кем-то или чем-то и ещё множество самых разных вещей, несомненно значительных, если бы они не являлись всего лишь попыткой сказать вам в завуалированной форме, что вы стали не нужны.

Я уже заранее мог предугадать, что однажды Уотсон скажет мне о своём желании вернуться к врачебной практике — и не в том мизерном объёме, что появился у него благодаря любезности нашей хозяйки. Потом ему надоест — и тут у меня есть варианты, что раньше — терпеть мой характер, выслушивать мой бред, бороться с моими дурными наклонностями, или жить, постоянно таясь от окружающих и боясь за свою репутацию. Я никогда не сбрасывал со счетов, что у Джона есть тяга к женщинам — не фальшивая, не в качестве прикрытия, а настоящая. Множество людей вьют семейные гнёзда, потому что так принято, потому что так велит общественный или религиозный долг, но Джон принадлежит к числу людей, которые нуждаются в прочном союзе. Глупо с его стороны рассчитывать, что он сможет обрести такой союз со мной. Я могу лишь стремиться привязать его к себе как можно крепче — любым способом, потому что давно уже признался себе, что нуждаюсь в нём.

Накатившая тоска заставила стиснуть зубы, и я ведь знал, что есть замечательное средство, такое прекрасное средство разом избавиться от неё. Как глупо с моей стороны было лечь на диване, а не в спальне. У меня промелькнула мысль: надо найти повод, чтобы отослать Уотсона или наверх, или под каким-то предлогом заставить спуститься к хозяйке. Просто встать и пройти мимо него в свою комнату я стыдился.

А почему я решил, будто ложь о том, что мне мешает шуршание бумаги, будет воспринята более спокойно, чем мои попытки удалить его из комнаты? Боже мой, до чего всё это фальшиво! Это ведь Уотсон внушил мне мысль, что в моём пристрастии есть что-то дурное. А что тут дурного? Он же врач — врачи галлонами выписывают пациентам опиаты, а это, напротив, стимулирующее средство, оно безвредно. Уотсон скорее всего считает меня кем-то вроде покойного своего пьяницы-брата.

Только что я как мальчишка страдал, размышляя о том, что Джон может охладеть ко мне, а сейчас я готов был накричать на него и уже без всяких оговорок просто потребовать, чтобы он оставил меня в покое.

Я лежал, крепко зажмурившись и кусая губы, и не услышал, как Джон встал с кресла и наклонился надо мной. Слава богу, он не осторожничал. Почувствуй я в его прикосновении хоть долю робости, я бы не выдержал и взорвался. А так у меня только холодная волна прокатилась по позвоночнику, но я немного успокоился. Поглаживая меня по плечу, он шепнул:

— Плохо?

— Мне не по себе… — буркнул я в ответ.

— Не надо, пожалуйста. Отвлекитесь хотя бы на чёртовы письма. Всё не смертельно. Просто отвлекитесь.

— Что там в них? — спросил я холодно.

Уотсон не обиделся — он понял меня правильно и вернулся в кресло.

— Лучше расскажите мне, — попросил я мягче, когда он взялся за первое письмо.

— Извольте, — сказал он, закуривая сигарету. Потом посмотрел на меня с сомнением и всё же передвинул к дивану маленький индийский столик и выложил на него портсигар и спички.

Я улыбнулся и тоже закурил.