Дело улыбающейся Евы

— Так… что я из них вычитал, — Уотсон разложил письма веером на соседнем кресле. — Насколько я понял, это покойная матушка Евы всячески поощряла её склонность к музыке и всерьёз считала, что из дочери выйдет певица. Семейные обстоятельства складывались не слишком хорошо, поэтому такое занятие для дочери миссис Уэбстер не смущало. Но потом она вышла замуж и, видимо, удачно. Правда брак, очевидно, длился недолго.

Я слушал и кивал, выпуская дым, но не слишком затягиваясь.

— Судя по первому письму, отпуская падчерицу в Лондон, мистер Холидей нашёл ей жильё: комнату у надёжной женщины, но девушка с хозяйкой не сошлись характерами. Тут отчим пеняет ей на несдержанность, — Джон постучал пальцем по бумаге. — Однако он согласился увеличить ей сумму на содержание и даёт советы по поиску жилья и вообще пишет о всяких мелочах, которые помогут лучше устроиться в столице — вплоть до инструкций, как не переплатить кэбмену, — мой доктор усмехнулся.

— Они поссорились, — заметил я.

— Как вы узнали?

— Писем слишком мало. Но Ева их хранила: она в душе признавала правоту отчима в некоторых вещах, но упрямо держалась за своё мнение.

— Она написала мистеру Холидею о молодом человеке, — кивнул Уотсон.

— И получила неодобрение в ответ.

— Разумеется. И предостережения определённого рода. Но, видимо, они запоздали.

Банальная история, в общем, но почему-то она меня трогала и не давала покоя.

— Завтра похороны, — сказал я.

— Вы собираетесь поехать?

— Стоит поддержать Питерса. Нужные сведения достанет нам инспектор — это его дело, в конце концов. Пусть поработает. Полиция тоже бывает полезна.

Уотсон усмехнулся.

— Вполне возможно, что ко второй половине дня мы уже что-нибудь узнаем о молодом человеке. Да и почтенного адвоката стоит навестить.

— Не сообщая ему подробностей?

— Да, для начала прикинемся наивными простаками. — Я потянулся и заложил руки за голову. — Любопытно, чем нас сегодня порадует миссис Хадсон.

Мой дорогой Уотсон просиял. Иногда стоит поесть и через силу, чтобы порадовать его.

—3—

По дороге на кладбище я смотрел в окошко кэба на сырой промозглый город, уже стряхнувший с себя зиму, но всё ещё напоминавший тяжелобольного. Я ненавижу Лондон, ненавижу его так же, как белый порошок, который развожу в семипроцентном отношении.

Этот город — смрадный, задымлённый, с вечно серыми фасадами в тёмных потёках, с густыми туманами, когда не видно ничего на расстоянии вытянутой руки, он совершенно отравил меня.

Но, выехав за его пределы, я начинаю через сутки метаться от обилия света и свежего воздуха, от аккуратных сельских пейзажей, от зелени, расчерченной оградками на прямоугольники.

Лондон — это не Сити, это не пышные фасады немногих фешенебельных улиц, не громада Хрустального дворца и зелень парков и цветников. Это бесконечный лабиринт, наполненный запахами, звуками, шумами. Или пустота дворов, где одинокие жители, стоя у своих дверей, кажутся призраками, слившимися со стенами зданий.

Грязный ил Темзы, гудки катеров и пароходов, разноязыкая толпа в порту и доках, все оттенки кожи, запах опиума, пряностей и чая. Руки, свободно гуляющие по чужим карманам, свистки констеблей, вопли и смех продажных женщин.

Это мои угодья, где я охочусь.

Я ненавижу этот город, но не могу без него жить.

Дорога до кладбища заняла много времени. Мы переехали через мост Ватерлоо, миновали Камберуэлл. От центральных ворот Нанхэда на Линден Гроув до места захоронения девушки пришлось долго идти по главной аллее, а потом плутать по боковым. Питерс купил ей место на новом участке, где надгробия ещё не скрылись стыдливо за деревьями. Мы немного опоздали и пришли, когда священник уже заканчивал читать молитву. У могилы было довольно многолюдно: пришли все хористки и миссис Бэрроуз, от театра прислали венок. Не у всех девушек нашёлся траур — некоторые просто подобрали что-то самое тёмное из одежды и вместо шляпок прикрыли головы платками, что делало их похожими скорее на работниц с фабрики, чем на актрис. Питерс тоже ограничился только траурной ленточкой. Он мимолётно взглянул на нас — одетых в чёрное, согласно случаю, — благодарно кивнул и опять стал смотреть на гроб. Лицо его приняло отсутствующее и задумчивое выражение. Девушки во главе с костюмершей всхлипывали, а он сохранял странное спокойствие.

Мой род занятий заставляет часто посещать похороны, но я давно не был на кладбище без определённой цели, связанной с очередной загадкой, без стремления наблюдать, следить за выражением лиц на церемонии, искать взглядом якобы случайных зевак. Сегодня таковых не предвиделось: просто скромные похороны девушки, в причинах гибели которой я уже не сомневался.

Питерс… Этот своеобразный человек притягивал меня, всё больше напоминал мне мою тень, в нём открыто кричали о себе мои же страхи, странности, которые я привык прятать глубоко в душе. Я смотрел на его наивно-детское выражение лица и вспоминал себя много лет назад.