Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. Шерлок Холмс заболел и неожиданно оказывается втянут в расследование таинственной смерти молодой девушки. В основе расследование лежит реальный случай, имевший место в Париже в 1882 году. Из Сены выловили труп молодой девушки со странной улыбкой на лице. Через какое-то время посмертная маска неизвестной становится культовым объектом.
148 мин, 34 сек 15151
Самое ужасное моё воспоминание связано со смертью матери. Она долго болела, но к её состоянию уже все привыкли в доме, а я мало что понимал. Для меня болезнью являлся жар или головная боль, но не странная вялость, частый дневной сон, когда все в доме ходили на цыпочках, а нянька уводила меня гулять.
Когда матери стало совсем плохо, меня отправили к бабушке, жившей в Лондоне. Бабушка сохранила французскую живость и непосредственность, и я уже вполне сознательно влюбился в эту прекрасную женщину.
Но я не знал причины моего отъезда из дома, и однажды всё изменилось, когда мне сообщили, что матери больше нет. Этому предшествовали два пустых и холодных дня, когда бабушка уезжала куда-то, а вернулась вдруг постаревшей, укутанной в чёрное. Мне сказали, что мать умерла, но я не понимал, что это значит. Мне приходилось видеть похороны, и это зрелище вызывало во мне только детское любопытство и некий нервный зуд, но никак не горе. Я просто не осознавал в полной мере, что это такое.
Бабушка частенько плакала, чем приводила меня в состояние полной беспомощности. К счастью, она не отличалась сдержанностью Холмсов в проявлении чувств, и когда я пытался её обнять, чтобы хоть как-то утешить, она меня не отстраняла.
Я помню, как мы однажды гуляли с ней в Гайд-парке. Я даже помню ту аллею, где воображение моё вдруг разыгралось: я представил себя лежащим в гробу и родных, оплакивающих меня. И я понял, что ничего не смогу сделать — меня уже не будет. Совсем.
Семья у меня никогда не отличалась религиозностью, и с церковью мы имели дело как с неким необходимым институтом, с традицией, приносящей несомненную пользу для общества. Но веры в загробную жизнь во мне не воспитали, и никто не рассказывал мне утешительных сказок о том, что умершие смотрят на живых из рая.
Понимание того, что меня не станет совершенно, поразило тогда недетским ужасом. Потом страх вроде бы прошёл. Но со мной начались странности: упоминание о чьей-то болезни или смерти, или несчастье ввергало меня в тоску и слёзы. Я отказывался от еды и мог что-то проглотить только после того, как проводил хотя бы час на воздухе.
Все решили, что я переживаю из-за смерти матери. Это было так, но не совсем.
Я не помню, сколько времени продолжалась моя странная болезнь, но она прошла внезапно, оставив после себя какое-то равнодушие и почти бесчувствие.
Когда умерла бабушка, я был так спокоен на похоронах, что неприятно поразил этим отца. Он тоже держался внешне спокойно, хотя, конечно, скорбел по тёще, которую уважал и испытывал привязанность, а мне казалось, что все вокруг просто лгут. После похорон ничего не изменилось — все занимались своими обычными делами. Ничего не изменилось. Человек был и ушёл.
— Холмс? — Уотсон тронул меня за плечо и вывел из раздумий.
— О… спасибо, друг мой.
— Вы всю церемонию смотрели на Питерса.
— Но думал о своём.
— Честно говоря, я тоже на художника поглядывал, — сказал Уотсон. — Всё-таки жаль его. Талантливый, но с такими странностями.
Я лишь усмехнулся.
А Питерса меж тем окружили девушки и, видимо, горячо благодарили за участие. В их искренности не приходилось сомневаться, и всё же я заметил, что некоторые прощупывают почву — вполне объяснимо, ведь художник — привлекательный мужчина.
Мы с Уотсоном прервали девичье щебетание и подошли попрощаться с ним.
— Спасибо, господа, что вы пришли, — он пожал нам руки.
— Когда отчим мисс Уэбстер приедет в Лондон, вы, вероятно, захотите с ним поговорить? — спросил я.
— О чём? — он пожал плечами и улыбнулся, как ребёнок.
Про себя я решил, что мистера Холидея стоит подвигнуть на возмещение Питерсу расходов.
Когда мы вернулись на Бейкер-стрит, нас ждали три телеграммы — две от инспектора, доставленные с разницей в один час. Мне незачем было сообщать адреса мистера Джорджа Эллингтона — справочники меня ещё ни разу не подводили, зато во второй телеграмме значился адрес квартиры, которую адвокат снимал для своего сына — в доме на Мортон-террас, 17.
— Как близко от Воксхолл-бридж, — заметил Уотсон.
— Вы правы, но мы просто отметим этот факт и пока не станем делать окончательных выводов.
Также инспектор сообщал, что молодой Эллингтон в колледже, но, к сожалению, не догадался узнать, когда именно он туда вернулся.
Третью телеграмму доставили с Пэлл-Мэлл. Я вскрыл её и прочитал: «Телеграфируй состоянии здоровья. Но лучше будь семь клубе. М»
— Как вы считаете, мой дорогой, я в состоянии навестить брата этим вечером? Вероятно, у него ко мне какое-то дело, — последнее я добавил потому, что Майкрофт ещё ни разу не выказывал желания познакомиться с Уотсоном, и это обстоятельство казалось мне странным, учитывая то, как старательно брат подобрал мне квартирную хозяйку.
— Думаю, вам не повредит, — ответил Уотсон.
— Тогда ужинайте сегодня без меня. Меня ждёт пытка изысками клубной кухни.
Уотсон только улыбнулся.
— У нас есть время навестить почтенного адвоката, — сказал я. — А завтра едем в Оксфорд. Только вот отправлю Макдональду телеграмму…
— 4 —
Джон Уотсон
Когда матери стало совсем плохо, меня отправили к бабушке, жившей в Лондоне. Бабушка сохранила французскую живость и непосредственность, и я уже вполне сознательно влюбился в эту прекрасную женщину.
Но я не знал причины моего отъезда из дома, и однажды всё изменилось, когда мне сообщили, что матери больше нет. Этому предшествовали два пустых и холодных дня, когда бабушка уезжала куда-то, а вернулась вдруг постаревшей, укутанной в чёрное. Мне сказали, что мать умерла, но я не понимал, что это значит. Мне приходилось видеть похороны, и это зрелище вызывало во мне только детское любопытство и некий нервный зуд, но никак не горе. Я просто не осознавал в полной мере, что это такое.
Бабушка частенько плакала, чем приводила меня в состояние полной беспомощности. К счастью, она не отличалась сдержанностью Холмсов в проявлении чувств, и когда я пытался её обнять, чтобы хоть как-то утешить, она меня не отстраняла.
Я помню, как мы однажды гуляли с ней в Гайд-парке. Я даже помню ту аллею, где воображение моё вдруг разыгралось: я представил себя лежащим в гробу и родных, оплакивающих меня. И я понял, что ничего не смогу сделать — меня уже не будет. Совсем.
Семья у меня никогда не отличалась религиозностью, и с церковью мы имели дело как с неким необходимым институтом, с традицией, приносящей несомненную пользу для общества. Но веры в загробную жизнь во мне не воспитали, и никто не рассказывал мне утешительных сказок о том, что умершие смотрят на живых из рая.
Понимание того, что меня не станет совершенно, поразило тогда недетским ужасом. Потом страх вроде бы прошёл. Но со мной начались странности: упоминание о чьей-то болезни или смерти, или несчастье ввергало меня в тоску и слёзы. Я отказывался от еды и мог что-то проглотить только после того, как проводил хотя бы час на воздухе.
Все решили, что я переживаю из-за смерти матери. Это было так, но не совсем.
Я не помню, сколько времени продолжалась моя странная болезнь, но она прошла внезапно, оставив после себя какое-то равнодушие и почти бесчувствие.
Когда умерла бабушка, я был так спокоен на похоронах, что неприятно поразил этим отца. Он тоже держался внешне спокойно, хотя, конечно, скорбел по тёще, которую уважал и испытывал привязанность, а мне казалось, что все вокруг просто лгут. После похорон ничего не изменилось — все занимались своими обычными делами. Ничего не изменилось. Человек был и ушёл.
— Холмс? — Уотсон тронул меня за плечо и вывел из раздумий.
— О… спасибо, друг мой.
— Вы всю церемонию смотрели на Питерса.
— Но думал о своём.
— Честно говоря, я тоже на художника поглядывал, — сказал Уотсон. — Всё-таки жаль его. Талантливый, но с такими странностями.
Я лишь усмехнулся.
А Питерса меж тем окружили девушки и, видимо, горячо благодарили за участие. В их искренности не приходилось сомневаться, и всё же я заметил, что некоторые прощупывают почву — вполне объяснимо, ведь художник — привлекательный мужчина.
Мы с Уотсоном прервали девичье щебетание и подошли попрощаться с ним.
— Спасибо, господа, что вы пришли, — он пожал нам руки.
— Когда отчим мисс Уэбстер приедет в Лондон, вы, вероятно, захотите с ним поговорить? — спросил я.
— О чём? — он пожал плечами и улыбнулся, как ребёнок.
Про себя я решил, что мистера Холидея стоит подвигнуть на возмещение Питерсу расходов.
Когда мы вернулись на Бейкер-стрит, нас ждали три телеграммы — две от инспектора, доставленные с разницей в один час. Мне незачем было сообщать адреса мистера Джорджа Эллингтона — справочники меня ещё ни разу не подводили, зато во второй телеграмме значился адрес квартиры, которую адвокат снимал для своего сына — в доме на Мортон-террас, 17.
— Как близко от Воксхолл-бридж, — заметил Уотсон.
— Вы правы, но мы просто отметим этот факт и пока не станем делать окончательных выводов.
Также инспектор сообщал, что молодой Эллингтон в колледже, но, к сожалению, не догадался узнать, когда именно он туда вернулся.
Третью телеграмму доставили с Пэлл-Мэлл. Я вскрыл её и прочитал: «Телеграфируй состоянии здоровья. Но лучше будь семь клубе. М»
— Как вы считаете, мой дорогой, я в состоянии навестить брата этим вечером? Вероятно, у него ко мне какое-то дело, — последнее я добавил потому, что Майкрофт ещё ни разу не выказывал желания познакомиться с Уотсоном, и это обстоятельство казалось мне странным, учитывая то, как старательно брат подобрал мне квартирную хозяйку.
— Думаю, вам не повредит, — ответил Уотсон.
— Тогда ужинайте сегодня без меня. Меня ждёт пытка изысками клубной кухни.
Уотсон только улыбнулся.
— У нас есть время навестить почтенного адвоката, — сказал я. — А завтра едем в Оксфорд. Только вот отправлю Макдональду телеграмму…
— 4 —
Джон Уотсон
Страница 22 из 41
