Демон-хранитель

Я поднял правую руку и закатал рукав. Возле самого запястья серебристым узором сиял знак Аэнтель, знак моей победы и успешно выполненного задания. Такой же знак был на руке моего отца и моей матери, как и многих из моих предков — в самом деле, потомки продолжали блюсти честь своих родителей. Наш род — один из самых уважаемых в Анжелии. Мой отец, Кастерос Справедливый — генерал армии Света, участвовавший ещё в Сумеречной войне. Моя мать, Лютера Леонерия — самая талантливая ученица Третьего Лицея Анжелии за всю его историю. И я, Матфей Леонерий, известный во Внешнем мире как Матвей Ледров — победитель сорок третьих Соревнований и… что-то ещё последует за этим «и». Обязательно. Вопрос только в том, что.

— Вызови крылья, — неожиданно потребовала мать, поднявшись со скамьи. — Я хочу ещё раз взглянуть на них.

— Я не люблю лишний раз вспоминать об этом, — поморщился я. — Тебе очень нужно?

— Да.

Я недовольно вздохнул. Сосредоточился, расправил плечи, ощутив за своей спиной невесомое дыхание ветра… и снова увидел, как наяву, маленькую фигурку на кирпичном гнилом полу. Жалкую, слабую, побеждённую. Память нахлынула меня и захлестнула целой волной чувств — гордостью, презрением, упоением от осознания собственной силы, эйфорией победителя. Лопатки кольнуло острой, но мгновенной болью — крылья, приобретённые после памятного путешествия во Внешний мир, раскрылись за моей спиной.

Мать приблизилась ко мне, коснулась пальцами лёгких перьев. Я ничего не почувствовал.

— Хороший, благородный цвет, как и положено крыльям сильного ангела. Серебристый, чистый, как лунный свет, с оттенком бледно-голубого закатного неба… Но эти полосы? О чём говорят они?

Её рука скользнула по моему крылу.

— Тёмная полоса перечёркивает тебя, как грозовая молния. Ты смятён, Матвей, ты запутался в самом себе, а тьма, как червоточина, мучает тебя и усугубляет твои противоречия. Ты должен успокоиться, забыть, вернуться к нормальной жизни. Откажись от Соревнований! Если ты победишь, — а я знаю, ты победишь, — твоё новое задание может разрушить тебя. Для каждого из ангелов Внешний мир опасен: он может размыть наше сознание, расколоть сердце, заставить сомневаться в том, что составляет саму нашу жизнь и её смысл. Для тебя он опаснее в тысячу раз. Тебе не стоило участвовать и в первых Соревнованиях!

— Мама, перестань, — я начинал злиться, — Это моя жизнь и моё решение! Я благодарен тебе за совет, но, став победителем однажды, я могу делать выбор сам, тебе так не кажется?

— Да, конечно… Извини, что потревожила тебя.

Мать повернулась и зашла в дом. Мне не хотелось уходить, но приближался вечер, и в саду становилось холодно. Решив взять куртку и вернуться обратно под яблоню, я отправился к себе в комнату.

Но мне стоило догадаться, что мать не сама захотела завести со мной тот серьёзный разговор. Как только я вышел из комнаты, ко мне подошёл слуга Натаниэль и передал просьбу отца немедленно подняться к нему в кабинет. Мне оставалось только подчиниться.

Большой прямоугольный стол из вишнёвого дерева перегораживал добрую половину кабинета и словно олицетворял собой тот барьер, который всегда разделял нас с замкнутым, вечно занятым, суровым отцом. Когда я вошёл, отец даже не поднял головы — он всё так же сидел в своём кресле, уткнувшись в неизвестные мне записи и схемы. Я сел по другую сторону стола, на неприметный треугольный стул, и принялся с увлечением рассматривать обои, точно не выучил ещё наизусть их рисунок. Так прошло пару минут.

— Ну? — наконец пробурчал отец, отложив стопку своих схем в сторону и опершись локтями на стол, — Мама сказала, что ты снова хочешь участвовать в Соревнованиях?

— Да.

— Прошлые были для тебя неудачными, ты сам это знаешь. Не льсти себе напоминаниями о том, что ты вошёл в историю как ангел, быстрее всех выполнивший своё задание. Да и крылья твои, хоть и получены довольно рано, ещё не до конца заслужены. Ты был слаб, вот в чём проблема. Не смог убить ту девчонку. Переложил ответственность в руки даймонесского Совета! Не получи ты уважение и признание всей Анжелии, я сам первый во всеуслышание заявил бы, что ты струсил или того хуже — просто не пожелал марать руки.

Я молчал. Это было в духе отца-солдата — во всём искать проявление трусости. Но мне нечего было ему возразить — что я мог сказать, когда и сам не знал причины своего поступка?

— Матвей, я верю, что ты сильный боец. Может, это всё влияние твоей матери? Послушать её оды про жалость и всепрощение, так перед самим Темнейшим в финальной битве опустишь руки… Когда ты был во Внешнем мире, ни разу не слышал такую мысль, как «добро должно быть с кулаками»? Демоны и ангелы — не нападающие и защищающиеся, а две противоположные непримиримые силы, ведущие вечную битву на поле боя мира Наделённых.

— Анна считает иначе, — заметил я. Отец махнул рукой, едва не уронив со стола чернильницу.

— Андария всего лишь девчонка. Её дело — петь песни в рассветных рощах, лечить раненых зверушек и мирить повздоривших детей. Что она может знать о настоящей войне! Поверь, Матвей…