Дисклеймер: эта история — прямое продолжение моей крипипасты «Деревня Санкэбэцу. Помогите». Перед прочтением настоятельно рекомендуется ознакомиться с ней, а также с другой моей историей «Люди из колонн», чтобы понимать природу существа, с которым столкнулся протагонист.
14 мин, 10 сек 36
Это не был бой с людьми — это была бойня с живыми автоматами. Их ничего не останавливало. Мой товарищ Ямада в упор выпустил очередь в грудь нападавшему сектанту, но тот, даже не замедлив шага, с вываливающимися внутренностями и пустой, блаженной улыбкой на лице, продолжал идти вперед, пока не вонзил охотничий нож Ямаде в горло. Они шли прямо под пули, они не чувствовали боли, их лица оставались абсолютно безэмоциональными. Это было противоестественно, страшно, немыслимо. Их воля была полностью стерта кем-то более сильным.
Но и мы не были мальчиками для битья. Мы — лучшие бойцы SAT, и даже против такой нечеловеческой тактики мы держались. Мы отстреливались, отступая организованно, перезаряжаясь на ходу, прикрывая друг друга. Сектанты шли волнами, и каждая волна ложилась под наш огонь — мы косили их десятками. Такаги Шинода, мой напарник, работал как машина: короткие, экономные очереди, каждая пуля — в голову или в сердце. Даже когда пули не останавливали их сразу, обездвиженные тела падали и задерживали наступающих. Я видел, как командир застрелил не меньше пятнадцати фанатиков. Снайпер снял пулеметный расчет сектантов, засевший на крыше зернохранилища. Мы заставили их заплатить за каждый шаг.
Но их было слишком много. Слишком.
Когда отряд потерял шесть человек, командир отдал приказ к отступлению. Мы прорывались сквозь чащу, задыхаясь, бросая тяжелое снаряжение, пока не вышли к затопленным рисовым полям на окраине деревни. Нам нужно было перегруппироваться, связаться со штабом, вызвать подмогу.
Но секта обнаружила нас и там. Они выросли из тумана, окружая нас кольцом. Один за другим мои друзья падали в грязную, окрасившуюся кровью воду. Командир, снайпер, пулеметчик… Их расстреливали, забивали, резали.
В конце концов, нас осталось только двое. Я и Такаги Шинода.
Мы стояли спина к спине посреди рисового поля, окруженные сотнями культистов в белых саванах. Магазины опустели. Броня пробита в нескольких местах. По лицу Такаги текла кровь из рассеченной брови, но он держался. Я сжимал в руке последнюю осколочную гранату, он — свою. Мы переглянулись. Слов не требовалось. Мы оба понимали: живыми мы не сдадимся. Заберем с собой хоть кого-то.
Из толпы вышел Китагава. Его круглая оправа блестела в тусклом лунном свете. Он смотрел на нас, двух израненных бойцов, и посмеивался — тихо, почти ласково, как смеются над детьми, которые не понимают очевидного.
— Храбрые, — произнес он, растягивая слово.
— Но храбрость — это просто невежество. Вы даже не знаете, кому противостоите. Богиня смотрит на вас. И она смеется надо мной.
Он кивнул. Сектанты начали поднимать стволы.
Я уже занес палец над чекой. Такаги сделал то же самое. Еще секунда — и нас бы не стало.
Но пространство разорвал ослепительный, невыносимый луч света.
Посреди ночи — глубокой, глухой ночи — с неба ударили солнечные лучи. Настоящие, горячие, пронзительные. Они пробили плотные тучи, как копья, и вонзились в рисовое поле, мгновенно вскипятив воду в чеках. От неожиданности сектанты замерли. Китагава, прикрывая глаза ладонью, отступил на шаг.
И из этого сияния — медленно, величественно, словно сходя с небес по невидимой лестнице — спустилась она.
Это была женщина — молодая, с классическими, пугающе правильными чертами лица, какие высекают на старинных гравюрах. Но её красота была нечеловеческой. Она возвышалась над нами на добрых два метра ростом, и это было неправильно, это давило на нервы, потому что человеческие существа так не смотрятся. На ней было традиционное кимоно из тяжелого белого шелка с алыми узорами, ниспадающее до самой земли, и широкий пояс-оби, завязанный сзади огромным бантом. Её иссиня-черные волосы были уложены в высокую, безупречную японскую прическу, пронзенную длинными золотыми шпильками-кандзаси с подвесками из мелкого жемчуга, которые тихо позвякивали, хотя ветра не было вовсе. Кожа её была гладкой, матовой и белой, как у античных римских скульптур, и, казалось, сама источала свет. Глаза, лишенные зрачков — два цельных, высеченных из белого камня полушария — видели всё и одновременно смотрели сквозь тебя.
От её силуэта веяло таким леденящим, первобытным ужасом, что моя рука с гранатой окоченела. Такаги рядом со мной замер, забыв обо всем. Сектанты, которые секунду назад готовы были нас расстрелять, опустили оружие и завороженно уставились на незнакомку.
Китагава первым нарушил молчание. Он упал на колени, лицо его озарилось восторгом, которого я не видел у него даже во время ареста.
— Она… — выдохнул он.
— Это она…
Сектанты, глядя на своего лидера, начали опускаться на колени один за другим. Они поняли быстро — быстрее, чем я. Они знали, кто перед ними. Или думали, что знали.
Китагава, сияя от фанатичного восторга, поднялся с колен и сделал шаг навстречу существу, раскинув руки. Слёзы текли по его лицу — впервые за всё время в его голосе прорезалось что-то живое, почти человеческое.
Но и мы не были мальчиками для битья. Мы — лучшие бойцы SAT, и даже против такой нечеловеческой тактики мы держались. Мы отстреливались, отступая организованно, перезаряжаясь на ходу, прикрывая друг друга. Сектанты шли волнами, и каждая волна ложилась под наш огонь — мы косили их десятками. Такаги Шинода, мой напарник, работал как машина: короткие, экономные очереди, каждая пуля — в голову или в сердце. Даже когда пули не останавливали их сразу, обездвиженные тела падали и задерживали наступающих. Я видел, как командир застрелил не меньше пятнадцати фанатиков. Снайпер снял пулеметный расчет сектантов, засевший на крыше зернохранилища. Мы заставили их заплатить за каждый шаг.
Но их было слишком много. Слишком.
Когда отряд потерял шесть человек, командир отдал приказ к отступлению. Мы прорывались сквозь чащу, задыхаясь, бросая тяжелое снаряжение, пока не вышли к затопленным рисовым полям на окраине деревни. Нам нужно было перегруппироваться, связаться со штабом, вызвать подмогу.
Но секта обнаружила нас и там. Они выросли из тумана, окружая нас кольцом. Один за другим мои друзья падали в грязную, окрасившуюся кровью воду. Командир, снайпер, пулеметчик… Их расстреливали, забивали, резали.
В конце концов, нас осталось только двое. Я и Такаги Шинода.
Мы стояли спина к спине посреди рисового поля, окруженные сотнями культистов в белых саванах. Магазины опустели. Броня пробита в нескольких местах. По лицу Такаги текла кровь из рассеченной брови, но он держался. Я сжимал в руке последнюю осколочную гранату, он — свою. Мы переглянулись. Слов не требовалось. Мы оба понимали: живыми мы не сдадимся. Заберем с собой хоть кого-то.
Из толпы вышел Китагава. Его круглая оправа блестела в тусклом лунном свете. Он смотрел на нас, двух израненных бойцов, и посмеивался — тихо, почти ласково, как смеются над детьми, которые не понимают очевидного.
— Храбрые, — произнес он, растягивая слово.
— Но храбрость — это просто невежество. Вы даже не знаете, кому противостоите. Богиня смотрит на вас. И она смеется надо мной.
Он кивнул. Сектанты начали поднимать стволы.
Я уже занес палец над чекой. Такаги сделал то же самое. Еще секунда — и нас бы не стало.
Но пространство разорвал ослепительный, невыносимый луч света.
Посреди ночи — глубокой, глухой ночи — с неба ударили солнечные лучи. Настоящие, горячие, пронзительные. Они пробили плотные тучи, как копья, и вонзились в рисовое поле, мгновенно вскипятив воду в чеках. От неожиданности сектанты замерли. Китагава, прикрывая глаза ладонью, отступил на шаг.
И из этого сияния — медленно, величественно, словно сходя с небес по невидимой лестнице — спустилась она.
Это была женщина — молодая, с классическими, пугающе правильными чертами лица, какие высекают на старинных гравюрах. Но её красота была нечеловеческой. Она возвышалась над нами на добрых два метра ростом, и это было неправильно, это давило на нервы, потому что человеческие существа так не смотрятся. На ней было традиционное кимоно из тяжелого белого шелка с алыми узорами, ниспадающее до самой земли, и широкий пояс-оби, завязанный сзади огромным бантом. Её иссиня-черные волосы были уложены в высокую, безупречную японскую прическу, пронзенную длинными золотыми шпильками-кандзаси с подвесками из мелкого жемчуга, которые тихо позвякивали, хотя ветра не было вовсе. Кожа её была гладкой, матовой и белой, как у античных римских скульптур, и, казалось, сама источала свет. Глаза, лишенные зрачков — два цельных, высеченных из белого камня полушария — видели всё и одновременно смотрели сквозь тебя.
От её силуэта веяло таким леденящим, первобытным ужасом, что моя рука с гранатой окоченела. Такаги рядом со мной замер, забыв обо всем. Сектанты, которые секунду назад готовы были нас расстрелять, опустили оружие и завороженно уставились на незнакомку.
Китагава первым нарушил молчание. Он упал на колени, лицо его озарилось восторгом, которого я не видел у него даже во время ареста.
— Она… — выдохнул он.
— Это она…
Сектанты, глядя на своего лидера, начали опускаться на колени один за другим. Они поняли быстро — быстрее, чем я. Они знали, кто перед ними. Или думали, что знали.
Китагава, сияя от фанатичного восторга, поднялся с колен и сделал шаг навстречу существу, раскинув руки. Слёзы текли по его лицу — впервые за всё время в его голосе прорезалось что-то живое, почти человеческое.
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 2 из 4
