Деревня Санкэбэцу. Помощь пришла

— Госпожа! Ты пришла! Три года мы возводили твой храм, три года мы очищали эту землю от скверны во имя твоё! Прими же своих верных детей! Мы ждали тебя! Мы…

Договорить он не успел.

Тонкий, как игла, луч света прошил его грудь насквозь — быстрее, чем он успел сделать вдох для следующего слова. Линзы его круглых очков лопнули, и за ними на долю секунды мелькнули глаза — не безумные, не просветлённые, а глаза человека, который в последний миг понял, что поклонялся не тому. Он рухнул в грязь замертво. В левой части его груди зияла идеально круглая, обугленная, прожженная солнцем дыра.

Существо перевело взгляд своих каменных глаз на коленопреклоненную толпу. Её голос прозвучал одновременно отовсюду и изнутри моей головы — низкий, вибрирующий, полный древней ярости:

— КТО МОИМ ИМЕНЕМ СЕЕТ ХАОС И СМЕРТЬ?

Сектанты замерли, их молитвы захлебнулись в глотках. В наступившей тишине она сделала один шаг вперед, и земля под её сандалиями пошла трещинами.

— ЭТО ВЫ ПОТРЕВОЖИЛИ МОЙ СОН?

Из толпы раздался истошный вопль. Несколько фанатиков, очевидно, из числа охраны — те, кто еще сохранил остатки рассудка, — вскинули автоматы и открыли огонь. Пули ударили в белый шелк кимоно и… отскочили. Я видел это своими глазами: свинец сплющивался о её кожу, словно о броню линкора, и падал в грязь расплавленными каплями. Она даже не покачнулась. На её скульптурном лице проступило выражение глубочайшего презрения.

— ДУМАЕТЕ, ТАКОЕ ЖАЛКОЕ ОРУЖИЕ МЕНЯ ОСТАНОВИТ?

Среди культистов началась паника. Осознав, что их «божество» пришло не за ними, они бросились бежать, спотыкаясь и бросая оружие. Но существо не собиралось их отпускать.

Используя какие-то нечеловеческие, запредельные возможности, она начала охоту. Она двигалась со скоростью звука, превращаясь в размытую белую полосу, и убивала со скоростью света. Вспышка — и у троих бегущих сектантов начисто срезает головы лазерным серпом. Еще вспышка — и группа фанатиков превращается в обугленные скелеты за долю секунды. Её длинные рукава кимоно развивались, хотя воздух стоял абсолютно неподвижным. Ей очень, глубоко не нравилось, что её имя использовалось как прикрытие для человеческих злодеяний. Это была не милость, это была ярость высшего существа, чей покой нарушили паразиты.

Финальным аккордом этой бойни стал глухой, раскатистый взрыв. Белая фигура взмыла в воздух, пролетела над долиной и одним ударом ноги обрушила тринадцатиметровое гипсовое чучело на вершине холма. Идол разлетелся на тысячи мелких осколков, похоронив под собой остатки Белого Храма.

Все было кончено. Над долиной занимался рассвет — яркий, пронзительный, на удивление солнечный. Небо очистилось от туч, стало пронзительно голубым, и золотые лучи настоящего солнца залили верхушки сосен, отражаясь в залитых кровью рисовых чеках. Природа словно радовалась тому, что кошмар закончился. Пели птицы. Воздух, еще минуту назад пропитанный озоном и горелой плотью, вдруг наполнился запахом хвои и мокрой травы.

На рисовом поле воцарилась мертвая тишина. Все сектанты были мертвы. На ногах стояли только я и Такаги, шатаясь от шока и потери крови.

Белое существо стояло посреди поля, и утренний свет играл на золотых подвесках её шпилек-кандзаси. Она смотрела на разрушенного идола, и на её лице застыло выражение спокойного, почти царственного удовлетворения.

Из заколоченных домов деревни, щурясь от яркого солнца, начали робко выходить выжившие мирные жители. Я видел их лица — изможденные, грязные, со следами трехлетнего ада. Среди них я узнал женщину средних лет с искусанными до крови пальцами — Юки, хозяйку лавки, старого фермера Госаку, отца Дзина в порванной сутане, поддерживающего сломанную руку. И парня в нелепой аниме-футболке — того самого блогера, который послал сигнал о помощи и каким-то чудом остался жив. Они выходили на свет, падали на колени прямо в грязь и со слезами на глазах благодарили белую женщину-скульптуру за спасение.

Существо медленно обвело их взглядом. Когда она заговорила, её голос звучал мягче, чем прежде — но в нем по-прежнему звенела сталь:

— ВСТАНЬТЕ.

Жители поднялись. Она посмотрела на них сверху вниз, и тень усмешки скользнула по её губам.

— ВЫ НЕ ВИНОВНЫ В ТОМ, ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИЗОШЛО. ЭТИ ПОДОНКИ САМИ ЗАЗНАЛИСЬ. НО ЗАПОМНИТЕ — ЕСЛИ КОГДА-НИБУДЬ ЕЩЁ РАЗ МОЁ ИМЯ ПРОЗВУЧИТ В ЭТИХ МЕСТАХ НЕ ТАК, КАК ПОДОБАЕТ, Я ВЕРНУСЬ. И ТОГДА Я НЕ БУДУ РАЗБИРАТЬ, КТО ПРАВ, А КТО ВИНОВАТ. ВАМ НЕ СОВЕТУЮ ПОВТОРЯТЬ ИХ ПУТЬ.

Она выдержала паузу. Жители стояли, боясь дышать.

— ЖИВИТЕ. И НЕ БУДИТЕ ТО, ЧТО СПИТ.

Затем она повернулась ко мне. Я смотрел в её пустые каменные глаза и, заикаясь, выдавил из себя единственный вопрос:

— Что… что ты такое?

Она опустила взгляд. На её идеальных губах промелькнула тень холодной, едва заметной усмешки.

— ТА, КОГО ЭТИ ЧЕРВИ СЛАВИЛИ.