Диссоциация

Что тут ответить, я не знал. Знал только, что свою жалость лучше оставить при себе (в жалости толку нет, определенно). Знал, что он — не она. Не знал, почему. Знал — не знал. Ноль — один. Снова вспомнился асинхронный триггер: перед глазами замелькали нули и единицы. Или вместо нулей должны быть двойки? Или это уже в двоичном виде — один-ноль-один-ноль-один?

Нет, это уже банальная одержимость числами, усугубленная пятью годами учебы на кафедре информатики и ВТ. Хотел бы я знать, где тут кончается мистика и начинается обсессивно-компульсивное расстройство.

— Ты — это просто ты, Макс. Если мне достаточно было просто поверить, то и тебе этого должно хватить.

— Я не понимаю, как ты веришь в нечто недоказуемое, — изнутри снова поперло раздражение, охотно откликающееся на кодовое «не понимаю». — Я не понимаю тебя! Объясни, как мне тебя понять?

— Понимать меня необязательно, — к этой его улыбке я успел уже привыкнуть, если не сказать — пристраститься. — Обязательно любить и кормить вовремя.

Меня хватило только на то, чтобы сжать в ответ его руку и сказать:

— Хреновый из меня повар, знаешь ли.

— Не снеси вешалку, держится она на честном слове, — предупредил Отем. Я вяло кивнул, расшнуровывая мокрые кроссовки и даже не пытаясь сообразить, как меня занесло под козырек именно этого подъезда. Седьмого подъезда четырнадцатого дома. А чему равно четырнадцать плюс семь? Числу-которое-я-уже-ненавижу. Для полного счастья осталось окончательно свихнуться, собрав семь обсессий и четырнадцать компульсий. Или наоборот. Скорее всего, наоборот: обсессии — это навязчивые мысли, если я правильно помню статью в Википедии. Да не важно! Суть в том, что это не крышки от бутылок с кока-колой, на игрушечного медведя не обменяешь.

— Налево не ходить, — пройдя дальше по коридору, он усмехнулся своей реплике, — слева Элина комната.

— Кто это? — спросил я, послушно идя направо.

— Девчонка, у которой я снимаю комнату, типа. Плачу в основном жратвой и своей харизмой, потому что больше нечем. То есть, конечно, деньги есть, но их… э… нет.

— Повезло тебе с подругой, — неуверенно отвечаю. Я такой проблемы не имел, живя в квартире Лейлы и получая сравнительно неплохую зарплату. На работу, опять же, по знакомствам устроили.

На Панфилова и 3-ей Транспортной в основном стояли дома сталинской постройки, потолки в комнатах бывали и все три метра. Стены комнаты были желтые, что изрядно повеселило — попал, так попал! по адресу. На окнах были плотные занавески противного цвета хурмы, а в углу возле здоровенной кровати стояла кадка с какой-то псевдопальмой. Тут и там высились стопки книг. Хренова туча книг.

— Люблю бумажные книги, — поведал Отем флегматично. — Не знаю, правда, как буду вывозить всё это, если Эля перестанет быть такой доброй… да ты падай куда-нибудь, не стесняйся.

— Намочу же…

— Ну и класть.

— О'кей, — я, как мне и было велено, упал поперек кровати. Поправил очки, рассеянно оглядел потолок. — На вагон поезда похоже… углы такие скошенные. Только стука рельс не слышно.

— Я никогда не ездил на поезде, — Отем целенаправленно рылся в шкафу. — А рельсы вон, трамвайные… Знаешь, влезть в мои джинсы тебе не удастся даже под угрозой пыток эпилятором. А вот с футболкой можешь попытать счастья.

Сомнительное счастье, если прикинуть размерчик. Я поморщился, но неохотно сел.

— Забей. Футболка почти сухая.

— Ну, смотри.

Отем подошел вплотную и неожиданно снял с меня очки. Пока я щурился, пытаясь привыкнуть к расплывчатой картинке, он глядел на мои мучения едва ли не с умилением. Ну, или с чем-то вроде этого. Эмоции для меня — тёмный-претёмный лес.

— В очках ты смотришь так пристально, будто ждешь некой жуткой гадости…

— А без очков я как упоротый крот, так что лучше гадость. С солью и перцем, и побольше, — попросил я ехидно.

— Вредина.

Я на это мог только плечами пожать и прикрыть глаза. Нельзя так смотреть на людей, как он на меня смотрит, потому что… не знаю; просто нельзя.

Было мало уже одним взглядом размазать меня по покрывалу — Отем медленно пригладил ладонями мои волосы, мокрые и даже сейчас лезущие в глаза; потом провел по спине, словно думал прикосновением высушить влажную ткань. Высохнет по любому быстрее: у меня резко подскочила температура, и это не простуда так шустро атаковала, а он касался губами щек, висков, сомкнутых век…

— Ты такой красивый, Макс. И даже не спорь, — шепчет. С интонацией из тёмного-претёмного леса.

— Перестань, — прошу вмиг охрипшим голосом. — Ну перестань же.

— Почему? — ласково интересуется. Я вздрагиваю; заставляю себя открыть глаза и не отводить взгляд. Чувствую, что покраснел… Веду себя как девчонка какая-нибудь, ну.

— Душу вынимаешь.

Ну, или что-то вроде того. Не знаю, как еще это охарактеризовать; внутренности стали сплошным полотенцем, из которого старательно выжимают воду, скручивая многострадальную тряпку в тугой жгут. И петлей мне его на шею.