Дочь мельника

— Это ещё что такое! — свирепый голос мельника наполнил весь сарай.

— Зачем он здесь?

— Беги! — в отча́янии закричала Олеся.

— Беги скорей!

Не помня себя от ужаса, Илюшенька проскользнул в узкое окошко и бросился в лес.

Он бежал напролом, не разбирая дороги, лишь бы подальше от этого страшного окрика, от этой нечисти.

Он бежал, а лес становился все темнее, все теснее жались друг к другу деревья и все больнее секли его по лицу цепкими скученными ветками. Бежать стало тяжело: вместо мягкой травы под ногами теперь были голые корни, и ноги скользили по мокрой и жирной земле.

Вот какой-то корень подловчился и больно стеганул его по ногам. Илюшенька слетел с твёрдой земли и упал плашмя в жидкую грязь, набрав полный рот противной ряски. Он стал отчаянно отплёвываться и барахтаться, пытаясь выбраться из трясины, но чавкающая жижа и не думала отпускать его.

— Мамка, мамка! — жалобно позвал Илюшенька.

Вдруг рядом громко хрустнула ветка, Илюшенька с трудом приподнял голову и увидел грозную фигуру мельника, нависшую над ним. Илюшенька охнул и замер.

Мельник протянул свою тяжёлую руку и одним мощным рывком вытащил его из болота.

— Вот напасть на мою голову, — совсем незлобно проворчал мельник, — так и знал, что тебя сюда занесёт.

Он с жалостью рассматривал перепуганного до смерти мальчика, с головы до ног вымазанного в склизкой болотной гнили. Тот постепенно успокаивался.

— Ну ведь дура же! — неожиданно со злостью воскликнул мельник, и Илюшенька снова сжался от страха.

— Вся в мать пошла, проклятое семя! Все зло от их рода!

Он помолчал, потом вздохнул и задумчиво посмотрел на Илюшеньку.

— Ладно, с ней разберусь, а с тобой-то что делать? Как тебе выбраться отсюда? Они ведь просто так не отпустят…

Мельник обвёл глазами мрачную чащу вокруг. Больные болотные деревья с трухлявой корой, протравленной зелёной плесенью, стояли плотной стеной, не пропуская ни солнечного света, ни пения птиц. Неподвижный душный воздух был пропитан запахом гнили.

— Пожалуй, придётся тебе дать его, — мельник со вздохом снял с себя шнурок с тяжёлой оловянной каплей и одел его на шею Илюшеньки, поверх крестика.

— Бери оберег, он тебя на дорогу выведет.

Потом он выпрямился во весь рост, отступил на шаг, хлопнул в ладоши и проорал:

— Беги — и чтобы духу твоего здесь больше не было!

Илюшенька вскочил и со всех ног бросился наутёк, он бежал, не видя дороги, но корни больше не цеплялись за ноги, и ветки не били его по лицу, он бежал, а сзади его подгонял крик мельника:

— Беги и никогда сюда не возвращайся, слышишь? Никогда!

Он и не помнил, как добежал до дома, где у калитки его ждали родители.

— Илюшенька, сыночек, что с тобой? — мать распахнула руки.

— Где ты пропадал?

Илюшенька прижался к ней и боязливо посмотрел на отца. Тот мрачно оглядел его с ног до головы и строго спросил:

— Где хлеб?

Но потом как-то обмяк весь и тихо добавил:

— Ладно, Илья, иди спать, утром поговорим.

— Но и наутро его не наказали, и на следующий день пронесло, выволочки так и не случилось, словно отец забыл про пропавший мешок с зерном, — дедушка приостановился, чтобы перевести сбившиеся от рассказа дыхание.

— Вот такие, Борюша, сказки сочиняют про здешние места.

Был уже час дня, и солнце стояло в зените, когда мы с дедом выбрались из путанного смешанного леса и вышли на берег небольшой лесной речки.

— Вот и Курейка, — обрадованно сказал дед, посмотрел на часы, потом взглянул на солнце.

— Теперь с полчаса туда, — дед показал рукой, — и выйдем на старую грунтовку, а там и до самих Струг подкинут.

Ноги в сапогах горели, и я прошёлся по песчаному дну ручья, следя за тем, чтобы не черпнуть через край голенища. Прозрачная вода струилась вокруг сапог и приятно студила ноги сквозь резину.

— Дедуля, а не пора ли нам перекусить? — спросил я.

Дед согласно кивнул:

— Самое время, давай-ка выбирайся на эту горку.

Мы перешли ручей и вскарабкались на крутой берег, и оказались на солнечной полянке, покрытой невысокими холмиками. Вдоль её края росли плотные кусты, похожие на смородину, а в центре стояла яблоня-дичок. Мы поставили наши тяжёлые корзинки с грибами под дерево, выбрали холмик поудобнее и разложили на нём наши запасы: я достал банку дефицитной тушёнки и термос с чаем, а дед две пары яиц в крутую, чёрный хлеб и крупную соль в спичечном коробке.

— Слушай, деда, — спросил я, накладывая ножом толстый кусок тушёнки на хлеб, — а откуда ты так хорошо знаешь местные леса, ты здесь часто бывал?

Дед вздохнул.

— Это ведь моя родина, — грустно ответил он.

— Здесь, — дед похлопал рукой по холмику, — стояла та самая мельница, а там дальше, версты три отсюда, — он показал рукой вдоль речки, — была наша деревня.

— Ах, вот откуда здесь яблоня, — догадался я, — да и эти, — я кивнул в сторону кустов, — явно садовая смородина! Дедунь, а что стало с мельницей?

— Дак, революция, Борюша, она всё и свела: и мельницу, и деревню, и яблоню, и смороду. Хотя говорили, что мельник раньше сгинул, — дед пожал плечами.