Дочь мельника

— Но не знаю, может брешут, меня ведь мальцом увезли отсюда, отец наш уж очень раскулачивания боялся. Да, а в этих лесах я давно не был, годов уж шестьдесят.

Мы замолчали.

Дед Илья сидел на травяном бугорке, под которым покоились остатки старой мельницы, и смотрел вдоль лесной речки туда, где когда-то была его родная деревня. Он выглядел таким одиноким, таким потерянным, что мне стало нестерпимо жалко его. Я подсел к нему и приобнял.

— Дедуня, — начал я, — понимаешь…

Он чуть отстранился и ответил, не смотря на меня.

— Уезжаете? Ну и правильно, раз решили, езжайте и не оглядывайтесь назад. Подожди, вот, — дедушка замолчал и достал из-под рубашки стальную цепочку с тусклой оловянной подвеской.

— Возьми-ка оберег, он приносит удачу, а тебе она там ох как пригодится.

— Знаете, Саша, а это ведь был последний раз, когда я видел дедушку живым, — Борис помолчал, уныло рассматривая свой стакан с кофе, потом виновато улыбнулся.

— Извините, вот хотел рассказать забавную историю про смородину посреди леса, а вышло…

— А что с ним случилось? — сочувственно спросила Александра.

— Он умер вскоре после нашего с женой отъезда в Израиль. Тогда, после знаменитого «самолётного дела» государство ненадолго подобрело, и многие успели получить выездные визы.

Они — единственные пассажиры, скучающие в ожидании «подкидыша» на железнодорожной станции«Красные Струги» — сидят вдвоём в крошечной комнатке — бывшей билетной кассе на скорую руку переделанной в кооперативное кафе, где стакан тёплой воды, взболтанной с двумя ложками прибалтийского кислого растворимого кофе продают по цене всей банки.

Ждать ещё долго. Он уже рассказал ей про свою жизнь в Америке, и про то, что неделю назад он приехал навестить могилу деда, который похоронен здесь поблизости.

— Вы были на его похоронах? — спросила она.

— Был? — горько усмехнулся он.

— Да какое-там! Ведь тогда, в семидесятые, это не как сейчас, тогда уезжали навсегда, уходили за железный занавес: ни увидеться, ни позвонить, и даже письма редко доходили. Кстати, я в Союзе первый раз за почти двадцать лет.

Он вздохнул:

— А о смерти деда я узнал спустя полгода, из случайно дошедшего письма его соседки. Она писала, что перед кончиной он был совсем плох, болезнь высосала из него все силы. Вот как-то так.

Он замолчал и несколько раз похлопал открытой ладонью себя по груди. Потом взглянул на её пустой стакан и протянулся к кофейнику.

— «Налить вам этой гадости?» — продекламировал он.

— «Налейте» — легко подхватила Саша.

Она перехватила его восхищённый взгляд и довольно усмехнулась про себя: «Ну, да, такой взгляд я знаю, всё с тобой ясно». Она стала перебирать в памяти, что ещё узнала про него: «Разведён, и уже давно. Одинок, дочь с бывшей женой живут в Израиле. Он старше меня на двадцать лет, устроен, ценит своё чувство юмора, любит собак, читает Бродского. Не должно быть слишком сложной задачей».

Она улыбнулась ему, поправила светлую чёлку и спросила деланно равнодушным тоном:

— Интересно, а как он выглядел, тот оберег?

— Выглядел? Да вот же он!

— Борис полез под рубашку и вытащил оттуда маленький металлический медальон. Он протянул оберег ей, насколько позволяла короткая стальная цепочка, и держал на натянутой цепи, пока она с опаской его рассматривала. Ей пришлось нагнуться над столом, и они сидели, едва не касаясь друг друга.

Её щеки чуть заметно покраснели, и она чувствовала, что он это заметил.

Но на какое-то мгновение ей пришлось забыть про Бориса: на неё тяжёлым изучающим взглядом смотрел оберег.

Грушевидная застывшая капля тусклого тугоплавкого металла, напоминающего олово, с едва заметными знаками, которые кажутся случайными царапинами.

Да, он был в точности таким, как рассказывала мать. Как же долго она его разыскивала!

Через секунду она очнулась от наведённого зыбкого морока и резко выпрямилась.

Когда Борис бережно спрятал свой оберег обратно, она осторожно спросила:

— Скажи, а ты веришь во всё это, в нечистую силу, в оберег?

— Ну что ты, Саша! — рассмеялся он.

— Какая нечистая сила! А это, — он погладил себя по груди, — это я ношу как память о деде.

Она облегчённо улыбнулась. Не верит в оберег, но не снимает его никогда и носит его под одеждой, как православные носят нательный крест.

Вот и сейчас, ночью, когда он спит, а я лежу и прислушиваюсь к его дыханью, оберег блестит в свете полной луны злым жёлтым глазом и держит меня на расстоянии, не подпускает меня к нему.

Ничего, я терпеливая, и у меня теперь много времени: когда-нибудь он ошибётся, когда-нибудь он его снимет.