Дохлокрай

Повесить решили всем миром. Сил на крикнуть «на костер яво!» не нашлось. Ни у кого. Даже у отца злодейски умерщвленной Пелагеи. Так и порешили: веревку на шею, ту на осиновый сук и зарыть на неосвященной части погоста. Так, как издавна отцы заповедовали хоронить колдунов. В домовине, окружь скрепленной цепями, лицом вниз да придавив поверх земли каменьями потяжелее. Заложенный покойник, страх и ужас передаваемый ночами в сказках, им у села не был нужен.

Так и сделали. Не дожидаясь сумерек и возвращения священника из волости. Кузнец цепи нашел быстро. А домовина… готовая домовина есть всегда. Сняли переставшего долго дергаться приезжего доктора, обернувшегося на деле людоедом и чертовым слугой, уложили как полагается. Затянули железо, забросали землей в глубокой, куда глыбже обычной, яме. И натаскали с речного берега каменюк, наложив сверху.

И отправились восвояси, пить горькую и поминать светлую ребячью душу, получившую такую лютую участь от рук чертозная, прикинувшегося добрым человеком.

Деньги, бумажные ли ассигнации, серебряные рубли или пусть даже тяжелые золотые империалы, решают все. Везде и всегда. А жадность найдет дорожку к любому сердцу. Карп Кузьмич жадным был сызмальства. И получив по приезду докторишки добрую пачку катеринок, согласился, если что недоброе случится, сделать ненужное и неправильное. Вырыть его тело и перезахоронить. А за то, не при дневном свете и соседях-свидетелях, выломать из нижней челюсти два золотых моста. Жадность и неверие часто служат недобрую службу. А ведь неверие в Диавола есть глупость, так хорошо разъясняемая отцами Церкви своей пастве…

Староста и два его сына поняли ошибку слишком поздно. Понадеялись на святую воду и ружьишко с жаканом, прихваченное заодно с лопатами. К тому времени, как его освободили, Хозяин смилостивился и дал свой дар. И, вместе с ним, остальное. Золотые коронки Карп мог бы и забрать за случившейся ненадобностью. Коли остался бы жив. Новые зубы бывший доктор, бывший чернокнижник и действующий каннибал полюбил больше. Костяной частокол его мясорубки староста и его последыши ощутили на себе сразу же. Как сбили крышку гроба.

Ворона он сжег в камине. Его крылья и хвост. Остальное употребил для утоления неожиданно взыгравшего аппетита. Ничего, птиц у него достаточно.

Божедом, сидя за столом, рассматривал ногти и ждал вечера. И встречи с теми, кто так частенько охотился за ним с самого начала новой жизни.

Pt 7:all_nightmare_long

Мальчишка пробежал назад еще раз. Так и носился, хохоча наполовину беззубым ртом и размахивая шариком. Так себе, шарик, если разбираться. Промоутеры дали, с какой-то коровой в чепце. Совершенно идиотская рекламная компания. Корова, чепец, глаза с ресницами и все такое. Хорошее молоко рекламировать не надо. Оно не стоит по месяцу, трем, полугоду в холодильнике или просто в тени на дальней полке кухонного шкафчика. И не рекламируют криво сделанной картинкой с антропоморфной коровой.

Корова ему не нравилась от слова «совсем». Больно уж напоминала лесобабу. Встреченные три раза Другие выглядели для умеющих видеть именно так. Ну, почти. Злее и страшнее. Лесобабы если и улыбались, то лишь для виду.

Расслабься, дружок, раз уж потерялся и забрел так далеко. Отдохни, мы с сестрами живем тут давно, дорогу покажем. Отдохни, сядь, поешь. Конечно, все как в сказке. Напоим, накормим, спать уложим… ох и давно мы тут втроем. Может, с нами приляжешь… Кричи. Кричи громче, еще, ори, зови на помощь. Страшно… Еще бы не страшно.

Тогда пришлось пользоваться самым обычным стареньким АКМ-ом. Против Других калибр семь-шестьдесят два идет как нельзя лучше. Особенно, если поколдовать с боеприпасами. Когда в твою нечеловеческую плоть впиваются, распускаясь свинцовыми розами разрывные пули… далеко не убежишь. Когда, яростно дрожа, автомат Калашникова модернизированный выплевывает свои сто выстрелов в минуту, хочется оказаться подальше.

Горбатым волосатым существам, с вытянутыми лошадиными мордами и кривыми редкими зубами не повезло. Жаль, потерявшиеся парнишки попались им раньше. Две головы, с раскрытыми и в смерти ртами, перекошенными в диком крике, ждали его на частоколе. Обезумевшие от крови Другие не прятались. Не слышали ничего, опьяненные свалившимся счастьем.

Лесобабы жили глубоко в тайге, сонно ворохавшейся от ледяных ветров, дувших с Арктики. Здесь, на самом краю пермских бескрайних просторов, он их отыскал. Но опоздал.

Последний из туристов доживал свое, болтаясь вниз головой в шалаше-чуме, обтянутом кожей. Человеческой, грубо выделанной и старой. Полог пятнали разноцветные куски, нашиваемые поверх истончавшихся. Лесобабы жили долго, куда дольше, чем думалось пославшим его.

С парня, завывая слова посмертия, уже срезали кожу. Ослабевший, он все же дергался, дико вереща. Сплошь покрытый засохшей кровью, текшей вниз в аккуратно подставленное долбленное корыто. Запах, густо-медно-карамельный, плыл над парившей росой зеленью. Травы рядом с лесобабами росли всегда хорошо. По ним то, странно разросшимся под лесным пологом, он их и нашел.