Фандом: Чёрный Плащ. — Ладно, не психуй, — сквозь зубы процедил Антиплащ. — Я тебе помогу. Но не за просто так… Моя помощь дорого тебе обойдется, Макабр. — Он взглянул на нее остро, со значением, в упор, заарканил ее взглядом, будто сторожкую пугливую лань. — Очень дорого. Ты меня поняла?
28 мин, 43 сек 13666
Её спутник в несколько шагов пересек небольшую комнату, распахнул окно и присел на подоконник; и забияка-ветерок, тут же ворвавшийся в дом, лениво всколыхнул невесомые летние занавески, пробежался по комнате, тронул полы расстегнутой куртки Антиплаща, взъерошил его легко рассыпающиеся, спадающие на лоб светлые волосы. Антиплащ обернулся; его серьезное, обычно мрачноватое лицо слегка оживилось, на скулах выступил румянец, в глазах мелькнула странная искра — что-то такое, что, не знай Моргана этого мерзавца так хорошо, она бы, наверное, приняла за наивный детский восторг.
— Да. Люблю, знаешь ли, сидеть на подоконнике, Морги. Это, как ни странно, дает ощущение простора, свободы, воли… нет, лучше сказать так — предвкушения полета. Я иногда воображаю, будто за спиной у меня — крылья… что, стоит мне ими взмахнуть — и я воспарю ввысь, в небо, к солнцу, в беспредельную воздушную бездну — могучий, безгранично свободный, никому ничем не обязанный, сбросивший с себя всю эту постылую земную грязь и никчемную житейскую шелуху… Идиотские фантазии, да? — Он чуть помолчал; потом, словно прочитав ее мысли, добавил совсем по-иному: резко, угрюмо, с нескрываемой насмешкой, будто издеваясь над собственным неуместным, одолевшим его ни с того ни с сего приступом откровенности: — Да. Ты права. Я все вру. Я — не романтик, Макабр. Просто отсюда, именно с этой точки, великолепно просматривается не только ближайшая улица и все подходы к зданию, но и соседние проходные дворы. Да и вся моя маленькая уютная конурка как на ладони, вплоть до последнего угла… а также до ванной и спальни, что очень удобно, ты не находишь?
Моргана стояла, обхватив плечи руками, точно пытаясь справиться с очередным неуправляемым приступом озноба.
— Ну да, разумеется. Очень удобно! Всегда можно в подробностях увидеть, как обнажаются догола твои… подружки, которых ты имеешь слабость сюда приводить.
Антиплащ, покусывая зубочистку, медленно, неспешно провел по губам кончиком языка. Будто облизывал сочный, очень-очень сладкий, прямо-таки сахарный леденец.
— Тебя это оскорбляет?
— Нет. Меня оскорбляет то, что ты и меня пытаешься поставить в бесконечную череду этих твоих случайных уличных красоток.
Она тут же пожалела о сказанном — но было уже поздно.
Антиплащ резко встал.
Моргана испугалась.
Они стояли друг напротив друга — невысокий, но очень ладный, крепкий, уверенный в себе мужчина, и — красивая экзотической красотой, слишком сосредоточенная, бледная, плотно сжавшая губы, застывшая деревянной статуей женщина. Лица их были близко, одно против другого, словно за мгновение до поцелуя — и их действительно можно было бы принять за влюбленных, если бы не странное, чуть ли не электрическое напряжение, сгустившееся меж скрестившихся взглядов — того и гляди оглушительно грянет гром и ударит молния…
Моргане хотелось лишиться чувств. Немедленно — прямо здесь и сейчас. Желательно на всю ночь.
— Зачем? — едва слышно, почти не разнимая губ, прошептала она. — Зачем ты это делаешь? Ты ведь не любишь меня… и никогда не любил… и никогда не будешь любить! Тогда — зачем? Ну зачем? Только для того, чтобы утолить свою похоть? Чтобы унизить меня… оплевать… и досадить тем самым своему двойнику? Только для этого, да?
Антиплащ не ответил.
Он поднял руку и заботливо, аккуратно убрал ей за ухо вновь выбившуюся на свободу непокорную прядь. Осторожно, словно она была фарфоровой, поднял пальцем ее подбородок, заставляя заглянуть себе в глаза — серые, умные, все подмечающие, с мерцающим в глубине таинственным, не поддающимся анализу огоньком. Рука его скользнула по ее щеке легким, почти невесомым прикосновением; пробежалась вдоль высокой нежной шеи, где в ямочке под подбородком суматошно бился пульс; медленно, будто изучая, скользнула по расстегнутому вороту платья; опустилась ниже и сквозь тонкую алую ткань бережно коснулась груди… Что-то промелькнуло в его взгляде, что-то трудноуловимое, неожиданное, что-то, чего Моргана не поняла (ласка? теплота? нежность?) — и, не выдержав этого внезапного открытия, испуганно потупилась, опустила глаза, уперлась взглядом в…
В пряжку широкого кожаного ремня, плотно охватывающего его бедра.
Сейчас, вот еще через минуту, самое большее — через две, ей придется эту пряжку мед-лен-но расстегнуть… А потом…
С глубоким, прерывистым вздохом, словно бросаясь с обрыва в ледяную воду, она отчаянно, жестом обреченного выдернула из его рта проклятую зубочистку, обвила руками его шею, неловко ткнулась лицом в оказавшуюся перед ней прохладную щеку и почувствовала на языке неуловимый, чуть солоноватый вкус его обветренных губ… И, порывисто прижав ее к себе, он ответил — так жадно, страстно, с таким пылким неистовым напором, что Моргана обмерла всем телом, обомлела, затрепетала (от ужаса?), точно птичка, попавшая в лапы к безжалостной живодерке-кошке… Впрочем, почти тут же Антиплащ отстранился; поведя плечами, сбросил ее безвольные руки — и даже немного оттолкнул ее от себя, сильно, чуть ли не грубо взяв кончиками пальцев под локоть.
— Да. Люблю, знаешь ли, сидеть на подоконнике, Морги. Это, как ни странно, дает ощущение простора, свободы, воли… нет, лучше сказать так — предвкушения полета. Я иногда воображаю, будто за спиной у меня — крылья… что, стоит мне ими взмахнуть — и я воспарю ввысь, в небо, к солнцу, в беспредельную воздушную бездну — могучий, безгранично свободный, никому ничем не обязанный, сбросивший с себя всю эту постылую земную грязь и никчемную житейскую шелуху… Идиотские фантазии, да? — Он чуть помолчал; потом, словно прочитав ее мысли, добавил совсем по-иному: резко, угрюмо, с нескрываемой насмешкой, будто издеваясь над собственным неуместным, одолевшим его ни с того ни с сего приступом откровенности: — Да. Ты права. Я все вру. Я — не романтик, Макабр. Просто отсюда, именно с этой точки, великолепно просматривается не только ближайшая улица и все подходы к зданию, но и соседние проходные дворы. Да и вся моя маленькая уютная конурка как на ладони, вплоть до последнего угла… а также до ванной и спальни, что очень удобно, ты не находишь?
Моргана стояла, обхватив плечи руками, точно пытаясь справиться с очередным неуправляемым приступом озноба.
— Ну да, разумеется. Очень удобно! Всегда можно в подробностях увидеть, как обнажаются догола твои… подружки, которых ты имеешь слабость сюда приводить.
Антиплащ, покусывая зубочистку, медленно, неспешно провел по губам кончиком языка. Будто облизывал сочный, очень-очень сладкий, прямо-таки сахарный леденец.
— Тебя это оскорбляет?
— Нет. Меня оскорбляет то, что ты и меня пытаешься поставить в бесконечную череду этих твоих случайных уличных красоток.
Она тут же пожалела о сказанном — но было уже поздно.
Антиплащ резко встал.
Моргана испугалась.
Они стояли друг напротив друга — невысокий, но очень ладный, крепкий, уверенный в себе мужчина, и — красивая экзотической красотой, слишком сосредоточенная, бледная, плотно сжавшая губы, застывшая деревянной статуей женщина. Лица их были близко, одно против другого, словно за мгновение до поцелуя — и их действительно можно было бы принять за влюбленных, если бы не странное, чуть ли не электрическое напряжение, сгустившееся меж скрестившихся взглядов — того и гляди оглушительно грянет гром и ударит молния…
Моргане хотелось лишиться чувств. Немедленно — прямо здесь и сейчас. Желательно на всю ночь.
— Зачем? — едва слышно, почти не разнимая губ, прошептала она. — Зачем ты это делаешь? Ты ведь не любишь меня… и никогда не любил… и никогда не будешь любить! Тогда — зачем? Ну зачем? Только для того, чтобы утолить свою похоть? Чтобы унизить меня… оплевать… и досадить тем самым своему двойнику? Только для этого, да?
Антиплащ не ответил.
Он поднял руку и заботливо, аккуратно убрал ей за ухо вновь выбившуюся на свободу непокорную прядь. Осторожно, словно она была фарфоровой, поднял пальцем ее подбородок, заставляя заглянуть себе в глаза — серые, умные, все подмечающие, с мерцающим в глубине таинственным, не поддающимся анализу огоньком. Рука его скользнула по ее щеке легким, почти невесомым прикосновением; пробежалась вдоль высокой нежной шеи, где в ямочке под подбородком суматошно бился пульс; медленно, будто изучая, скользнула по расстегнутому вороту платья; опустилась ниже и сквозь тонкую алую ткань бережно коснулась груди… Что-то промелькнуло в его взгляде, что-то трудноуловимое, неожиданное, что-то, чего Моргана не поняла (ласка? теплота? нежность?) — и, не выдержав этого внезапного открытия, испуганно потупилась, опустила глаза, уперлась взглядом в…
В пряжку широкого кожаного ремня, плотно охватывающего его бедра.
Сейчас, вот еще через минуту, самое большее — через две, ей придется эту пряжку мед-лен-но расстегнуть… А потом…
С глубоким, прерывистым вздохом, словно бросаясь с обрыва в ледяную воду, она отчаянно, жестом обреченного выдернула из его рта проклятую зубочистку, обвила руками его шею, неловко ткнулась лицом в оказавшуюся перед ней прохладную щеку и почувствовала на языке неуловимый, чуть солоноватый вкус его обветренных губ… И, порывисто прижав ее к себе, он ответил — так жадно, страстно, с таким пылким неистовым напором, что Моргана обмерла всем телом, обомлела, затрепетала (от ужаса?), точно птичка, попавшая в лапы к безжалостной живодерке-кошке… Впрочем, почти тут же Антиплащ отстранился; поведя плечами, сбросил ее безвольные руки — и даже немного оттолкнул ее от себя, сильно, чуть ли не грубо взяв кончиками пальцев под локоть.
Страница 7 из 9
